Христианский церковно-общественный канал (радио «София») на главную

05.11.03 (повтор от 99.06.15) Радио "София" – “Дискуссии на тему”. Беседу ведет протоиерей Иоанн Свиридов.

Диалектика Иоанна Дамаскина

Передача 5-я

Хотелось бы поговорить о принципах защиты святых икон Иоанна Дамаскина - о том, что есть обоснование человеческого творчества - потому что догмат об иконопочитании есть на самом деле, в глубинном смысле, - обоснование возможности изображения, как такового.

Прежде всего мы говорим, конечно, о замечательном произведении Иоанна Дамаскина "Источник знания", с которым русский читатель был знаком с конца Х1Х века; мы посвятили наши передачи началу этой книги, а именно - "Диалектике или философским главам", где говорится, прежде всего, о той терминологии, которая употреблялась, как на Востоке, так и на Западе, и Иоанн Дамаскин был последовательным аристотелевцем, отличаясь тем самым от Отцов Золотого века, которые предпочитали философию Платона. Таким образом, он "смыкается" с западной схоластикой и является начинателем средневекового богословского мышления, хотя сам и выходит из недр восточного православия (он сириец по происхождению, столкнувшийся с самым началом мусульманского завоевания мира); работая в "аппарате" халифа и в то же время будучи христианином, он понимал это новое столкновение и, кроме того, даже ислам расценивал, как христианскую ересь (живя при этом в мусульманском обществе); его тема - не только философия и богословие, но и защита святых икон. Сама эта проблема прекрасно изложена в замечательной книжке Г. Флоровского "Отцы 6-8 веков" - Иоанн Дамаскин является ключевой фигурой, объясняющей возможность изображения неизобразимого. Причины этого очень ясны и в то же время нужна некоторая историческая ретроспектива, историческое пояснение - внедрение в ткань истории и человеческого отношения, потому что почитание или непочитание святых икон - и то и другое всегда провозглашалось, как истинное христианство - основывается на самых отправных точках христианского мировоззрения, которое тоже основано на библейском опыте и евангельских истинах - правота того и другого направлений доказана с той и другой стороны, важно, какое мировоззрение человек принимает. Православие с Иоанном Дамаскиным осталось в этом русле и имеет свое начало и свое оправдание; спор об иконах - не обрядовый, не литургический - в нем коренятся самые основы отношения к жизни, как таковой - это мировоззренческий спор и спор догматический, в нем скрываются самые основы миропонимания, а не просто богословские глубины. Спор этот начался не внутри Церкви, его начала светская власть, но иконоборческие симпатии оказались сильны и в священноначалии, причем иконоборчество было именно в Византии, а не на Западе именно Византия дала этот как бы "протестанский" всплеск отрицания икон. Иконоборствующие епископы были людьми, не только отражающими идеи императоров, - часто они действовали по глубокому личному убеждению, и поэтому потребовалось богословское обоснование иконопочитания его вершиной мы и считаем Иоанна Дамаскина.

Прежде всего спорили об образе Христа и Его изобразимости или, говоря языком того времени - Его описуемости. И с самого начала защитники икон, обращаясь к христологическим предпосылкам этого вопроса, открывали для себя всё новые и новые точки отсчета, потому что здесь речь шла скорее не о форме, хотя и форма была довольно-таки странной (причин для иконоборчества было достаточно много) - иконопочитание тоже имеет свой крайний предел - в почитании святости материи: небезызвестны случаи, которые вызывали возмущение у людей достаточно высокого духовного уровня, например, когда в евхаристическую чашу соскабливали кусочки древних икон как бы для придания особой святости или то, что мы наблюдаем в России: гроб Сергия Радонежского в Троице-Сергиевой Лавре весь изгрызен людьми - каждый считал необходимым, прикладываясь к святыне, отгрызть и унести с собой кусочек гроба; то же произошло и с Крестом Господним, обретенным Св. Еленой, который расчленили на части; до сих пор Его кусочки (подлинные или нет - неизвестно) попадаются в крестах-мощевиках, - всё это своего рода религиозный материализм, который не имеет оправдания в Св. Писании, и он вызывал религиозный протест у людей, которые поднимались над этим уровнем. Ведь речь не идет о почитании первообраза через образы, почитание архитипа через тип - вопрос шел о своеобразной священной магии, против чего возникал естественный протест.

В древней Церкви иконопочитания, как такового, - не было; если вы смотрели альбомы и наблюдали первые христианские изображения - они, прежде всего, были символическими, кроме изображения креста: изображения рыбы, пяти хлебов, образы Ветхого Завета, выраженные символически; изображения павлинов, других птиц, которые выражали символическую потребность в приближении; изображения Христа, как юноши, несущего на плечах овцу; изображения Богоматери в виде оранты - но это не типично - иконопочитания, как такового, не было, оно сложилось к 6-му веку. И у писателей до 4-го века мы находим только редкие, случайные упоминания о священных изображениях - то были библейские эпизоды и изображения мученических подвигов. В известных нам росписях в собственном смысле - нет икон, но постепенно появляется некая формулировка священных изображений, которые имели, прежде всего, не только декоративный, но и педагогический смысл. В самых ранних произведениях отцов Золотого века нет обоснования иконопочитания: например, Василий Великий и папа Григорий Великий говорят почти слово в слово - "что слово, повествование предлагает для слуха, то молчаливая живопись показывает через подражание. А святой храм пусть рука искуснейшего живописца наполнит историями Ветхого и Нового Заветов, чтобы и те, кто не знает грамоты и не может читать Божественного Писания, приводили себе на память мужественные подвиги, искренне послужившие Богу." Здесь мы сталкиваемся с иконографией, как с поучением, рассказом, и в современном оправдании иконопочитания мы тоже часто встречаем подобное отношение - молчаливая проповедь существующих преданий, рассказ, иллюстрация, материал для изучения, напоминание евангельских сюжетов, роспись церквей, как история, иконы с клеймами, описывающими жития святых - но всё это не касается сути изображения, как такового - оправдания изображения неизобразимого, то есть не касается изображения Бога в человеческом образе. Эти дидактические объяснения, конечно, не исчерпывают существа иконописи но древние росписи были , действительно, своего рода "лицевой" Библией, где избранные отрывки изображались. Иконы в узком смысле слова связаны не столько с храмовой росписью, сколько с изображениями на священных предметах - всего важнее было почитание нерукотворного образа, эта традиция сохранилась не только в иконописи, но и в церковном предании.

Проследить раннюю историю иконописания во всех подробностях - это работа для многотомного труда, и сделать это можно очень по-разному используя материал для оправдания своих собственных целей. И все-таки начать историю развития иконопочитания определенно можно с конца 6-го века, когда иконы были уже во всеобщем употреблении. Конечно, мы знаем о редких возражениях против икон, например, Евсевия Кесарийского - он был приближенным императора Константина, знаменитым историком, склонным к арианству, но его история вошла как основной документ в историю Церкви. И вот Евсевий считал невозможным и недозволительным живописные изображения Христа - здесь, конечно, сказалась его склонность к арианству, но еще вернее, - свой иконоборческий выбор Евсевий сделал не из арианских своих симпатий, а исходя из учения Оригена. Вот его цитата (из письма к сестре Константина Великого): "Конечно, ты ищешь икону, которая изображает Его (т.е. - Христа) в образе раба и в плоти, которою Он облекся ради нас. Но мы научены, что и она срастворена с славою Божества и смертное поглощено жизнью", - здесь скорее монофизитство, предвосходящее саму свою историю, где человеческая плоть поглощается Божеством, и нет двух природ в одной ипостаси, а есть одна божественная природа, которая поглощает человеческую настолько, что та исчезает; здесь нет божественного соединения - неразлучного и нераздельного. Это обоснование близко еще и декитизму, представляющему Христа, как некое видение, как сон, воспринимающий человеческую природу иллюзорно - оно становится видимо в человеческой плоти, но самой плоти нет. Но самое последнее - четвертое Евангелие - от Иоанна начинается как раз не с Благовещения и Рождества, а с пролога, где сказано совершенно о пределенно: "И Слово стало плотью". Это первоначальное действие, позволяющее развивать иную теорию - возможность соединения несоединимого, освящения материи - своеобразный идеалистический материализм, лежащий в основе христианства, - не отвержение ничтожности мира, а воздание должной хвалы божественному творению - творению именно материальному и придание этому творению еще и вечности. И вот это зримое во Христе как бы растаяло в сиянии Его Божества, и поэтому недоступно изображение - в этом слабость сторонников боробы с иконопочитанием, потому что здесь речь идет о "мертвых" красках и "мертвых" чертах - о мертвенности материи... И, конечно, не к чувственному или зримому образу Христа должно быть обращено внимание истинного христианина - он уже предвкушает как бы очищенное, необезображенное этой жизнью - он предвкушает видение будущего века, видение Христа в Его эсхатологическом качестве - лицом к лицу. Сентиментальность, владея христианством, унижает его достоинство - сентиментальность не только в иконоборчестве, но и в иконопочитании. Здесь, действительно, существуют два врага, против которых мы находим середину в истории; Иоанн Дамаскин чувствовал эту глубину противоречия, где, на самом деле, противоречия нет - есть противоречие мировоззренческое, а не обрядовое - культурологическое. Это противоречие дает нам возможность не просто относиться к его текстам, которые изложены на Преображение, но дает понять весь пафос защитников икон, и в то же время объяснить справедливый пафос иконоборцев, которые боялись абсурдности почитания только одной материи.

В современных представлениях об иконопочитании мы знаем об отвержении всяческих изображений, включая даже крест; но даже в протестантизме начинается преодоление иконоборчества - изображение креста уже не считается какой-то ересью, его изображение появляется на церквах и храмах самых крайних протестантов; икона Святой Троицы Андрея Рублева почитается на Западе самыми крайними протестантами - русскую икону можно увидеть у кальвинистов, почти в каждом храме евангелическо-лютеранской Церкви в Германии - преодоление иконоборчества начинается исторически именно в самой иконоборческой среде, когда не пересекается грань религиозного мироощущения и сентиментального унижения человеческого достоинства. Сентиментализм христианам не свойственен - слезливое отношение к изображению не соответствует высокому духу понимания поклонения первообразу, а не образу, поэтому мировоззрение должно быть выражено очень конкретно, очень ясно - чем и занимался Иоанн Дамаскин, который прежде всего, выстраивает свою диалектику, основываясь на Аристотеле, выясняя терминологические особенности, применимые к христианскому богословию, а затем переходя к точному изложению православной веры - здесь много очень ясных и точных моментов.

В самый канун иконоборческого взрыва нужно вспомнить знаменитый Трульский собор 692 года - он установил основные начала иконописания в известном 82 правиле. Я цитирую резкое противопоставление Ветхого и Нового заветов, которое там выражено: "Почитая древние образы, типы и сени, переданные Церковью, как знания и символы, мы выше чтим благодать и истину, как исполнение Закона. Посему, чтобы и искусством живописания совершенное было представляемо очам всех, постановляем отныне: запечатлевать Христа Бога нашего - Агнца, взявшего на себя грехи мира, в человеческом образе, чтобы через это изображение усматривать высоту смирения Бога Слова, и приводить себе на память Его жизнь во плоти страдания, спасительную смерть и происшедшее отсюда искупление всего мира." - Это формулировка Трульского собора, которая дает начало теоретического обоснования иконопочитания. Ударение здесь именно на том, что философы и богословы позднейшего времени называют евангельским реализме - иеротическом священном реализме (иерос - священный). "На память Его плотского жития". Трульский собор закрепляет уже установившийся священно-исторический (иеротический) реализм и отменяет архаический символизм ветхозаветных символов и типов - предначертания сбылись. В ветхозаветных образах есть смысл только для истории и ретроспективной ориентации - образы Ветхого Завета ценны, но они уже осуществились; икона должна не столько пророчествовать, сколько напоминать. Термин "напоминание" - это, прежде всего, не простое напоминание об историческом событии, а более глубокое в философском смысле - это больше, чем напоминание - это переход от образа к первообразу - она должна не столько пророчествовать, сколько говорить о настоящем - о существующем, действующем - о воплощенном Логосе, который стал плотью, который действует теперь: "Я с вами до скончания века". Здесь, в Трульском соборое, уже задана тема позднейшей защиты святых икон.

Мы начали с разговора об императорском, поддержанном епископом, запрете на иконопочитание в начале 8 века и грубых действиях полиции и армии, которые выносили св. иконы из доступных мест - их убирали с аналоев, вынимали из алтарных преград, бывало с драками с противниками иконоборцев - в тот период было много мучеников; насильственно выносили иконы из церквей - рубили, сжигали - и все это происходило из своеобразного благочестия "защиты" духовности христиан. Трудно определить мотивы, но они были. В действиях иконоборцев мы улавливаем связную программу церковно-общественной реформации - иконоборчество являлось реформацией со стороны духовного христианства. К исходным выводам можно прийти из совершенно разных предпосылок - к одним и тем же мерам можно было прибегнуть по разным побуждениям; но основная тенденция иконоборческого движения ясна - это ложный пафос духовности, неизреченности; как говорит Г. Флоровский: "Пафос разрыва между духовным и чувственным". Можно сказать, что ложный религиозный символизм из соблазна об историческом реализме священой иконы, в конце концов, нечувствие священного реализма (иеротического реализма истории) сразу угадали защитники иконопочитания - первый из них - патриарх Герман почувствовал, угадал, наметил, в чем главная неправда иконоборчества - это своего рода докетизм; его послание к Фоме Клавдеопольскому еще до начала открытого гонения на почитателей икон говорит о многом. Позже Георгий Киприанин в споре с иконоборчествующим епископом Фомой прямо заявит: "Кто мыслит, как ты, тот кощунствует против Христа-Сына Божия и не исповедует строительство Его во плоти". У первых защитников иконопочитания мы не находим связной системы - можно найти только кусочки, отдельные места - связной системы догматических выводов до 8 века не существует - лишь интуиция, которая не всегда выражена точно; до Иоанна Дамаскина (кроме Трульского собора) никто не сформулировал системы развитого догматического оправдания иконопочитания. Дамаскин впервые делает попытку защиты святых икон с точки зрения богословия, а не чувственности или расплывчатого религиозного сознания.

Догматическое оправдание икон с философской основой - вот задача Иоанна Дамаскина. При этом он опирается на прежние апологетические опыты - прежде всего, на Леонтия Кипрского (апология Леонтия Кипрского известна только в выдержках - целый ряд его текстов утерян).

В чем видел Иоанн Дамаскин смысл священного иконописания? Иоанн Дамаскин обосновывает свои взгляды, исходя из общего представления об отношении между духовным и вещественным - невидимым и видимым. Как раскрывается оно для нас именно в свете Боговоплощения, именно в свете знаменитой фразы Иоанна Богослова, на которой можно строить богословие иконопочитания: "И Слово стало плотью и обитало с нами, полное благодати и истины"? Иконоборчество для Иоанна Дамаскина - тоже вид докетизма, представления о чрезмерной божественности Христа, где божество поглотило человеческое и не осталось от него следа. Эта иллюзия божественного присутствия - растворения Его в материи, непринятие материи, отвержение материи - это чувство поражает христиан до сего времени, к какой бы конфессии они не относились - иллюзия "сладчайшего" Иисуса, в котором нет человеческой природы. На самом деле, это пагубное явление для христианства, которое влечет или к карикатурному иконопочитанию, или к полному отрицанию икон - к духовному пуританству - докетизму. Это нечувствие богочеловеческой тайны и некое впадение в дохристианское настроение - Бог не видим, не познаваем, не изобразим, в конце концов, - Он трансцендентем миру, Он вне мира, мир Его не касается; мы можем только умолить Его о снисхождении, а представить Бога не возможно, как будто не было Его воплощения. Поэтому весь пафос Иоанна Дамаскина именно в защите самой возможности изобразимости воплотившегося Бога. Бог по чистейшей духовности естества Своего - невидим, беспределен и потому - неописуем и невообразим, не имеет действительного образа в вещественном мире. Нужно помнить, что означает и описание ограничений - отсюда упоминание о беспредельности. Однако символически - и неописуемое описуемо в слове - отсюда начинается диалектическая мысль Дамаскина: если в Слове Бог отражает себя, если Св. Писание, как Слово о Боге, есть часть откровения - отсюда начинается мысль, отсюда течет поток разъяснения и объяснение разговора Бога с человеком; отсюда начинаются встречи Бога и человека - и в этом смысле возможно невидимое изображение невидимого, "так что телесный образ показывает некое бестелесное и мысленное созерцание". Таковы были и пророческие образы: сама ветхозаветная скиния - образ всея твари, показанный на горе Сионской; Ковчег Завета и херувимы над ним, предстоящие Богу; Бог в Ветхом Завете являлся в образах - и Авраам, и Моисей, и Исайя видели образ Божий, а не Самого Бога; Купина Неопалимая - образ Богоматери - это тип образов, которые христиане, живущие после рождества Христова, воспринимают как архаические, и в то же время принимают их как обоснование самого символического отражения невидимого мира. И в самой твари есть некие естественные образы - они показывают нам, хотя и "тускло, как в зеркале" (Ап. Павел), божественное откровение: например, тварная аналогия Троичности. Поэтому возможна сама речь о Боге, хотя остается она всегда неточной и приблизительной; поэтому возможным и догматические формулировки, которые не могут отразить всей полноты троичности или соединение Христа, но дают символические вехи, к которым мы привязаны, принадлежа к этому миру, к которому мы должны прийти вновь, оправдывая творение, которое не исчезает - потому что мы чужды и древнему докетизму, и христианс кому идеализму, где мир есть ничто - потому что христианский материализм есть, в некотором смысле, вера в Преображение, вера в Воскресение - в восстановление божественного творения, в преображение его - как воды, претворенной Богом в вино.


Рейтинг@Mail.ru