Особенности евангелизации в новой России

В наши дни все чаще слышится выражение "новая евангелизация" — выражение, ставшее как будто привычным в нашей жизни, и в то же время в новой России оно в некоторой степени звучит как парадокс. Существуют определенные стереотипы, связанные с этим словом. Говорится, что Россия нуждается в новой евангелизации; однако мы знаем, что русская земля просвещена светом Евангелия вот уже тысячу лет. Уже — или всего лишь тысячу лет? Русская Церковь ведь молодая, одна из самых молодых в Европе Церквей. И все же приходится слышать, что евангелизация не нужна стране, выросшей в традиции православия.

На самом деле евангелизация нужна каждому человеку, приходящему в мир, в ней испытывает необходимость каждое рождающееся общество — а мы в России сейчас переживаем период, когда рождается новое общество, находит само себя, пытается себя осознать. Точно так же растет человек; так же происходит процесс его осознания собственной личности, и значение всего окружающего становится понятным именно в личном осмыслении.

Итак, новая евангелизация для России, в каком-то смысле осознанная как парадокс, — необходимость.

Евангелизация уже имела место в истории России: в домонгольский период через богослужение и икону, став с XVI века сначала книжной и лишь с конца XVIII — живой проповедью. Надо признать, что даже богословским школам в Московии чуть больше 300 лет (ведь Киево-Могилянская академия была региональной школой западной Руси). Осознанная евангельская проповедь с амвона реально просуществовала чуть больше 200 лет и была прервана, уведена в подполье Октябрьским переворотом.

Да, действительно, евангелизация не начинается на пустом месте. Евангелизация возобновляется на основе прерванной, пусть даже не вполне созревшей традиции. И в этой обновленной, но традиционной евангелизации все мы должны участвовать, проповедуя Евангелие, — каждый мирянин и каждый священник. "Шедше научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа" — это завет для каждого христианина, независимо от того, какова его функция в Церкви.

Но нужно помнить о том, что евангелизация возможна только изнутри Церкви. Церковное же сознание зиждется на догматическом базисе, но не только на нем. Ибо евангелизация исходит из опыта, знания и веры. Она не может быть лишь изложением или переложением евангельского текста, так, чтобы человек, не знающий Евангелия, мог его легко понять. Действительно, мы оказались в новой ситуации: современный человек утратил библейское мышление; для него Библия — это одна из мифологических книг. Но Библия — реальное слово Самого Бога, обращенное к человеку. Для того, чтобы это стало понятным и было правильно воспринято (а это необходимый элемент евангелизации в наше время), не надо менять язык Священного Писания, популяризируя его, но надо пытаться дойти до основного и глубинного смысла каждого слова. Задача Священного Писания — это "перемена ума", не только настроения.

Прекрасную возможность раскрытия этого глубинного смысла предоставляют различные переводы Библии: русский синодальный перевод; славянский текст, очень много дающий для положительного раскрытия смысла Священного Писания; наконец, замечательный перевод (правда, только Нового Завета), сделанный епископом Кассианом (Безобразовым). В последнее время появляются и новые библейские переводы. Священное Писание — подчеркнем еще раз — предназначено к перемене ума; не столько морали, сколько всего строя жизни.

Итак, евангелизация исходит из опыта, знания и веры. В основе опыта, знания и веры лежат патристика, кафоличность и историзм. Это элементы единого церковного синтеза. Попробуем остановиться на каждом из этих элементов по отдельности, прослеживая одновременно их взаимосвязь.

Патристика, или святоотеческое учение, есть, на наш взгляд, основное мерило подлинного богословия, а следовательно, и подлинной евангелизации. Византийское богословие — в обрывках пришедшее в крещеную Русь — было окончательно утеряно в русской мысли где-то в XVI веке; возврат к богословию отцов Церкви необходим для развития современной евангелизации. Но верность патристической традиции состоит не только в знании святоотеческих текстов, не только в умении подобрать отрывок: нужно овладеть отеческим богословием изнутри. Без этого углубленного знания святоотеческого богословия, особенно неразделенной еще Церкви, немыслимы ни богословское возрождение, ни евангелизация.

Сегодня принято много говорить о религиозном возрождении, и под этим термином понимается интерес к духовности вообще. При таком подходе духовность как бы размывается секулярной фразеологией. Но, как пишет протоиерей Георгий Флоровский, "только изнутри можно распознать и разграничить, что в учении отцов есть кафолическое свидетельство, а что было частным их богословским мнением, домыслом, толкованием, догадкой". То знание, которое нужно для евангелизации, есть "верность отеческому духу, а не букве... Вполне можно следовать отцам только в творчестве, не в подражании". Именно тогда перед евангелизатором откроется "правый и верный путь к новому христианскому синтезу, о котором томится и взыскует христианская эпоха" (прот.Георгий Флоровский. Пути русского богословия).

Другая составная часть этого синтеза — соборность, или кафоличность. Термин "соборность" у нас утерял ясность своего значения вследствие злоупотребления им вне церковного контекста, в то время как соборность есть догматическая характеристика Церкви, неотделимая от всех церковных функций. Соборность, или кафоличность, относится к внутренней структуре Церкви, поэтому эта структурная особенность сообщается церковной мысли, а следовательно, и евангелизации. Церковное сознание должно быть кафоличным в противовес какому бы то ни было индивидуализму. Но кафолическое сознание не есть коллективное сознание или некое сознание "вообще"; "я" не снимается и не растворяется в "мы". Кафолическое сознание состоит не в сужении роли индивидуальности, а, напротив, в расширении личности, в размыкании ее обособленности, во вбирании всех других индивидуальностей, то есть в кафолическом преображении личности. Такое сознание — всеобъемлющее, расширенное и преображенное — способно выражать сознание и жизнь целого и таким образом быть выразителем сознания церковного.

Это качество неотделимо от подлинной евангелизации. Другими словами, евангелизация являет и осуществляет себя в элементе соборности. Для евангелизации "нужно возрасти до кафолического уровня, перерасти свою субъективную узость, выйти из своего особого закоулка. Иначе сказать — врасти в Церковь и жить в этой таинственной, сверхвременной и целостной традиции, совмещающей в себе всю полноту откровений и прозрений" (там же). Тогда Церковь сама будет говорить через нас. Так произносит проповедь священник — не от себя. Он начинает со слов "Во имя Отца и Сына и Святого Духа", то есть он говорит от кафолической полноты Церкви.

Еще один элемент — историчность. Историзм чаще других элементов ускользает от взора евангелизаторов. Недостаточное чувство истории и обращенность к отвлеченному морализму приводят к ложному истолкованию природы Церкви. Сами основы христианства в Новом Завете утверждают историзм, ибо воплощение Сына Божьего есть факт истории, а не только постулат внеисторического доверия. Неприятие истории уводит в сторону от самого христианства. Богословский “модернизм”, обращенный от исторической Церкви к некоему искомому “первохристианству”, приводит, в конечном счете, к протестантизму; я отнюдь не намереваюсь критиковать его, но просто констатирую разницу: православный и католический подход — иной. Он состоит в том, что для евангелизатора история должна стать реальной перспективой, ибо “церковность есть Предание”. Историзм же есть составная часть Предания Церкви: не какой-нибудь самостоятельный источник вероучения, но контекст Писания. Это — общая перспектива, “в которой только и можно… по-настоящему осознать и признать подлинный замысел самого Божественного Откровения” (прот.Г.Флоровский. Писание и Предание с православной точки зрения). Предание дает возможность идти дальше буквы, к самому Слову Жизни.

Евангелизатор, возвещающий Слово Божие через средства массовой информации, должен ощутить динамизм Церкви, окунуться в непрестанное движение — от Пятидесятницы до эсхатологического последнего дня. Это движение — не уход от истоков, от первоначального Предания, от “первохристианства”, но исполнение всего, что сказано в Новом Завете. И если не мыслить историю Церкви как богочеловеческий процесс, мы ничего не сможем дать человеку нового, мы не сможем обновить его жизнь. Мы будем только сказочниками, которые пересказывают интересную, прекрасную сказку. История Церкви — богочеловеческий процесс, и евангелизатор призван осознать его и в нем обрести импульс к историческому осмыслению и действию в истории.

Необходимо упомянуть и о другом. Средства массовой информации, особенно государственные, предлагают нам свои принципы и формы, которые трудно игнорировать. Но и эти принципы вполне можно использовать в положительных целях евангелизации. Нам говорят, что средства массовой информации должны быть свободны от прозелитизма. Это исходит из действительно справедливого принципа соблюдения прав человека. Евангелизация без прозелитизма кажется абсурдной: возможно ли говорить о своей Церкви без призыва войти в нее? На самом деле никакого абсурда здесь нет. Принцип этот может быть соблюден в экуменической открытости. Евангелизация может открыть путь примирения. И этот путь лежит “не в пренебрежении, а в творческом преодолении богословских расхождений” (Н.Зернов. Вселенская Церковь и русское православие). Правила светской журналистики в этом смысле могут служить целям евангелизации. Вызов современному миру может и должен звучать не протестом, а словом примирения, ибо вызов Бога — не в силе, а в правде.

РМ № 4053 (1994)


Get_Links(); ?>