Церковь и национальный вопрос

Ночь на исходе. День близок.
(Рим 13:12)

Еще в начале века было замечено, что в истории, как и в природе, есть свои закономерности: смена эпох подобна смене дня и ночи, “ночные” культуры сменяют культуры “дневные”. Но это далеко не открытие философии истории ХХ века. Термин “день” как категория истории обозначен уже в первой главе книги Бытия. Новый Завет пополняет библейское понятие творческим содержанием: “Нам надо делать дела Пославшего Меня, доколе есть день; приходит ночь, когда никто не может делать” (Ин 9:4). День — время делания, творчества. Ночь — время сна, время снов, но не действия. В творении мира Бог обозначил космические циклы внеземной силы дня и ночи: “И был вечер, и было утро: день один” (Быт 1:5). Эти циклы видны в истории человечества. Рай — день человечества, смененный ночью грехопадения. В эту ночь возможны только сны, иногда — пророческие. Пророческие сны предсказывали наступление нового Дня, восхода Солнца Правды — Христа. Рождество Христово предвозвещено Утренней Звездой. Проповедь, чудеса, знамения Христа — неповторимый День. Вечер наступает после торжественного Входа в Иерусалим, на Тайной Вечери. Ночь — распятие и крестная смерть Спасителя. И вот новый восход — с утра Его Пресветлого Воскресения.

Смены дня и ночи в метаистории имеют отражение в исторических процессах. Сквозь видение “ночных” и “дневных” культур в историческом развитии человечества сквозит эсхатологический свет Дня грядущего. Тьма — синоним греха, языческий мрак. Но “свет во тьме светит, и тьма не объяла его” (Ин 1:5). Ночь не страшна, потому что имеет конец.

В начале века философы предчувствовали наступление исторической ночи (О.Шпенглер, Закат Европы; Н.Бердяев Новое средневековье). Это предчувствие оправдалось: в Западной Европе — ночью фашизма, в Восточной — ночью коммунизма. И коммунизм, и фашизм имели языческие корни падшего человечества. И то и другое было, по выражению А.Карташева, “родом язычества религиозного, своего рода мистикой, полярной по отношению к христианству”. То была самая темная ночь в истории человечества…

Мы стали свидетелями смены дня и ночи, смены эпох на пороге XXI века. В России свет еще слабо виден, но нет сомнения, что нарождается неведомый доныне новый свет новой культуры. С наступлением дня неизбежно и пробуждение. Оно может быть болезненным: так и хочется остаться в тяжелой дремоте ночи. Наша историческая ночь была ведь особенно долгой. В этой ночи, когда “никто не мог делать” при всеобщей порабощенности воли и мысли, существовала лишь ночная, подпольная жизнь. Жизнь во сне нельзя назвать смертью, но сны и явь неравнозначны: сны замечательны и ярки только в момент сновидения. Вот почему сейчас, в момент пробуждения, так чужда стала культура коммунистической ночи. Очень многое из того, что оказалось вынесенным на свет, потеряло свою былую привлекательность и значимость. Мы оказались ближе к дневной культуре XVIII-XIX веков, чем к ночному подполью советского периода века ХХ.

Церковное самосознание, несмотря на свою догматическую неизменность, начинает также пробуждаться и обнаруживает, что былая невосприимчивость к “новым вопросам”, характерная для эпохи ночного застоя, уже не годится ни для Церкви, ни для общества. Все, что казалось давным-давно решенным, начинает волновать не только иерархов и богословов-профессионалов, но и множество влившихся в церковную ограду недавно обращенных, проснувшихся мирян.

Раньше казалось, что в области вероучения можно вполне обойтись накопленным наследством догматических определений древнего христианства и все решать только путем богословских выводов и практических примечаний, завещанных Отцами. Теперь этого уже недостаточно. Актуальными стали дневные вопросы XIX века: споры славянофилов и Владимира Соловьева; ожили вопросы церковного управления и обновления, вопрос о новом переводе Библии и модернизации церковного языка; все острее стоят вопросы “предсоборного присутствия” и незавершенного Всероссийского церковного Собора, имяславие и имяборчество, спор о Софии... И все это проходит под знаком национального самоопределения и самосознания, все это сливается в одну проблему: Церковь и национальный вопрос.

Церковь никогда всерьез не занималась этой проблемой. Заимствуя слова А.Карташева (по иному поводу), можно сказать, что “Церковь имела правильный инстинкт, культивируя и творческое начало национальной дифференциации...”. Но, по-видимому, кончаются времена, когда Церковь как любящая воспитательница опекала и культивировала покорный ей наш кротко-нейтральный пафос национальной жизни.

Оказывается, что питомец вполне может из ягненка превратиться в опасного волка, так что прежние отношения с ним приходится менять. Из бесноватого нужно изгонять демонов силами церковного экзорцизма. В спорах XIX века, проходивших на достаточно цивилизованном уровне, участвовала в основном интеллигенция. Сегодня национальная идея захвачена настолько разнородными кругами, что вполне может привести к материалистической демонизации народного духа.

Как уже говорилось, национальный вопрос никогда не выносился на соборное обсуждение. Между там традиционное монашеское “неприятие мира” в православии потихоньку начинает меняться, безусловно, не без влияния протестантской гуманистической культуры. Даже в сфере традиционного проявляется наступление дневного пробуждения. Католический мир уже давно решил многие вопросы общественного характера на II Ватиканском соборе, в Пастырской конституции “Радость и надежда” о Церкви в современном мире. Перед православием эта задача только поставлена. Основание есть более чем достаточное, ибо оно заложено в Библии. В библейском богословии национальное начало, как и начало семейное и начало личностно-индивидуальное, находит смысл и назначение как начало святое, начало многообразия и начало красоты. Искажение национального начала превращением его как бы в исключительную привилегию мессианства или национального превосходства вытекает из сатанинской гордыни. Гордыня очевидна как безусловный грех, когда речь идет о личности; но она не перестает быть грехом, когда имеет характер национальный или даже конфессиональный.

Апостол Павел в Первом Послании к Коринфянам на самом деле уже дал принципиальный ответ на дневной вопрос современной церковности. Его ответ применим и к личному членству в Церкви, и к национальным особенностям, и к конфессиональным различиям. Церковь призвана объять весь мир, включить в себя все национальные, культурные и личные различия. В этом ее вселенская миссия. Апостол Павел определяет Церковь как мистическое Тело Христово:

“Ибо как тело — одно и имеет много членов, все же члены тела, хотя их и много, составляют одно тело, — так и Христос. Ибо и мы все в одном Духе были крещены в одно тело: будь то Иудеи, будь то Еллины, будь то рабы, будь то свободные, и все одним Духом были напоены. Ибо и тело не один член, но много. Если скажет нога: “я не рука, и поэтому не принадлежу к телу”, — нет, не поэтому не принадлежит она к телу. И если скажет ухо: “я — не глаз, и поэтому не принадлежу к телу”, — нет, не поэтому не принадлежит оно к телу. Если все тело — глаз, где слух? Если все — слух, где обоняние? Но Бог дал место членам, каждому из них, в теле, как Он восхотел. Ибо если бы все были один член, где тело? Но вот, много членов, но одно тело. Не может глаз сказать руке: “ты мне не нужна”, или опять же, голова ногам: “вы мне не нужны”, но тем нужнее те члены тела, которые окажутся слабейшими. И те, которые нам кажутся наименее благородными в теле, мы окружаем особой честью, и наши неблагородные члены требуют особого благообразия, а наши благообразные члены в этом не нуждаются. Но Бог так составил тело, что наиболее обделенному члену оказал особую часть, чтобы не было разделения в теле, но члены одинаково заботились бы друг о друге. И страдает ли один член, страдают с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены. Вы — тело Христово, и в отдельности — члены”. (Цитирую по изданию: Новый Завет, новый перевод с греческого, издание Библейских обществ, 1991).

Нельзя сказать, что никто у нас никогда не откликался на Павлово учение. Достаточно вспомнить Владимира Соловьева и его “Русскую идею”, где он развивает апостольскую концепцию:

“Раз мы признаем существенное и реальное единство человеческого рода… мы должны рассматривать человечество в его целом как великое собирательное существо или социальный организм, живые члены которого представляют различные нации. С этой точки зрения очевидно, что ни один народ не может жить в себе, для себя и через себя, но жизнь каждого народа представляет лишь определенное участие в общей жизни человечества. Органическая функция, которая возложена на ту или другую нацию в этой вселенской жизни, — вот ее истинная национальная идея, предвечно установленная в плане Бога”.

Библия предостерегает нас и еще от одной ошибки, свойственной, в частности, нашим национал-патриотам, а именно от смешения государственности с народностыо. Такое смешение — наследие “ночной” коммунистической идеологии. В книге пророка Даниила, написанной в дни вавилонского плена Израиля, есть описание его видений, где древние языческие империи предстают в образе “странных и ужасных и весьма сильных” зверей-монстров (Дан 7:7). Все эти звери — символы государственного могущества, которому противостоят Царство и Слава Сына Человеческого, “чтобы все народы, племена и языки служили Ему” (Дан 7:14). Империям же “продолжение жизни дано только на время и на срок” (Дан 7:12). Если же в связи с этим вспомнить древнехристианскую догматику, то, согласно ей, каждая личность имеет своего Ангела-Хранителя, и каждая Поместная Церковь — своего Ангела, и так же каждая нация или народ. Иными словами, нация так же, как и личность и как Церковь, имеет свою онтологическую связь с Богом, свою вечную, непреходящую ценность. Государство же или государственность — явления преходящие. Таков библейский взгляд на проблему.

С догматической точки зрения, постановка вопроса о Церкви и национальной проблеме есть лишь частный момент не существующего пока в православии учения об отношении Церкви к человеческому обществу и его истории, к человеческой деятельности, к творчеству и культуре; о служении Церкви в современном мире, о ее подходе ко всем аспектам социально-экономической жизни и христианской политики. И кажется в свете грядущего дня, что православию вполне по силам дать ответ о своем уповании, ибо “ночь на исходе. День близок. Итак, отложим дела тьмы и облечемся в доспехи света” (Рим 13:12).

РМ 4038 (1994)


Get_Links(); ?>