Неверно разгаданная тайна: монашество в его прошлом и настоящем

Монашество — самая большая загадка христианской Церкви. Принято понимать его как отречение от мира, радостей жизни, наслаждений. Монашество как бы должно противостоять всему в мире это аскетизм, пост, воздержание, отказ от личного ради каких-то высших целей, ради идеи. Монах, по распространенному мнению, и внешне и внутренне враждует с плотским интересом. Дух господствует, а плоть мешает жизни духа — здесь причина этой вечной борьбы. Плоть — ничто, дух есть жизнь, т.е. все. Побороть плоть с ее влечениями, умертвить ее — вот цель. Так думают многие. Но только ли аскеза движет христианским монашеством? Ведь этот признак свойствен монашеским устремлениям разных религий (например, буддизм, индуизм).

Постараемся коротко проследить историю возникновения христианского монашества, обратившись к его изначальным идеалам.

Житие святого Антония Великого, составленное его современником, замечательным богословом Афанасием Александрийским, памятник христианской письменности (IV в.), образец всей последующей византийской агиографической литературы, открывает нам смысл и цели древнего монашества. Св.Антоний предстает юношей, размышляющим над Книгой Деяний: “Как Апостолы, оставив все, пошли вслед Спасителю, как первые христиане, продавая все, приносили и полагали “цену проданного” к ногам Апостолов”. В храме услышал он ответ (евангельские слова Христа к богатому): “Если хочешь быть совершенным, пойди продай имение свое и раздай все нищим, и будешь иметь сокровище на небесах. И приходи, и следуй за мной”. Св.Антоний, ни минуты не сомневаясь, буквально следует завету Господа: “не заботьтесь о завтрашнем дне”, — продает все и раздает нуждающимся. Этим поступком открывается новая, подвижническая, в Евангельском духе, жизнь святого.

Это его начинание в некотором смысле разрушает обычные представления о цели подвижничества. Св.Антоний был со всеми, участвовал, как и все, в сакраментальной, богослужебной жизни общины, т.е. ходил в церковь. И не уединение и аскеза составляют суть его подвижничества, а желание жить согласно Евангелию. Он послушен евангельской заповеди о бедности. И другое, что им движет, — это стремление быть воином Христовым, желание сразиться в пустыне с демонами, победить их силой Веры, где строгость и воздержание — средства, а вовсе не цель борьбы.

И он действительно ведет “невидимую брань” (Никодим Святогорец) против вполне реального зла. Проходит через искушения (вспомним, ведь тема искушения св.Антония во все века звучала современно: от средневековья до сюрреализма ХХ века в изобразительном искусстве, от Афанасия Великого до Флобера в литературе). Демоны повергают Антония на землю, наносят ему множество нечеловеческих ударов, но святой выходит духовным победителем в этой брани: “Если нанесете мне еще большее число (ударов), ничто не отлучит меня от любви Христовой” (пс.26). Он торжествует над злом мира. Победа его, очевидно, состоит совсем не в способности подчинить свое тело духу (как в йоге), а именно в силе Христовой любви.

“Бегство” в пустыню — “места безводные”, — по древним представлениям, обиталище демонов, на самом деле означало ее завоевание, реальное освоение зловещих, неведомых мест. Вслед за Антонием движется целое воинство монахов — народ христианский. Они — “нравами и жизнью добродетельной ополчаются на бесов и смеются над вождем их — дьяволом”. Именно смеются. Это священный смех победы Веры, силы Любви.

И вот еще главная черта монашеского идеала: в аскезе своей Антоний не отрешен, напротив, обращен к миру страждущих. “И, совершенный аскет, Антоний печалуется о Церкви, вразумляет жестокосердых, умиляет обиженных, радует печальных, утишает гневных, на весь мир изливается благодать его чудотворных дароваий, целения и прозрения. Препобеждается необходимость земного бытия”, — говорит об Антонии Великом философ и богослов ХХ века Лев Карсавин (Л.П.Карсавин. Святые отцы и учители Церкви. — Париж, с.161-162).

Но, может быть, русское монашество внесло какой-то особый тип новой строгости жизни, поставив целью — отвержение мира? Нет. Обратимся к истории.

Вершина русского монашества — преподобный старец Серафим Саровский — прошел путями подвига святых столпников, исповедников, затворников и молчальников, как бы преодолевая все многообразие аскетических опытов, в стремлении к одному, главному: чтобы душа поднималась к Богу. Оттого-то в церковном сознании, в памяти людской он остался не аскетом, не постником, не столпником, не молчальником (это его “брань”), а благостным старцем Серафимом, открытым для всех и каждого, “всяческим для всех”, по слову Апостола. В конце пути он оказался ближе к людям, чем в начале: в каждом он видит образ Божий, видит Христа.

Пришедшего (а шли к старцу тысячи паломников) встречал он словами: “Христос воскресе, моя радость”. И это не просто ласковые слова привета, а слова, в которых есть подлинное мирочувствие; он понимает человеческие слабости, ибо знает смысл человеческой жизни. В отношении поста (как ограничения в пище), столь популярного в бытовом благочестии, старец неожиданно предостерегает от чрезмерного усердия: “Помни, — говорит он, — наше тело — это тот же самый ослик, который везет нас по путям жизни, а ослика нужно кормить!”

Таким образом, мы видим, что загадка монашеской жизни — не в подвижничестве как таковом, не в бегстве от людей и отвержении мира, а в осуществлении евангельских идеалов — стяжании подлинной Любви и к Богу, и к людям.

“И возлюби Господа твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею” — вот первая Заповедь. Вторая подобна ей: “Возлюби ближнего твоего, как самого себя” (Мк 12:30-31).

Только в свете этих заповедей можно говорить о современном возрождении монашества, монастырей, строя монастырской жизни, складывавшегося полтора тысячелетия и внезапно насильственно разрушенного.

В нашем мире, где до сих пор, как в негативе, белое бывает черным, а темное — светлым, не следует обольщаться провозглашаемым лозунгом “возрождения духовности”, в том числе и через восстановление монашества в старом, дореволюционном виде. Будем отдавать себе отчет в том, что происходит в действительности. Только отказавшись от неверно, по-советски, поставленной сверхзадачи — во что бы то ни стало в короткий срок “возродить духовность” (что, как правило, оборачивается псевдодуховностью “на заказ”), можно непредвзято подойти к вечным идеалам подлинной монашеской жизни: Новый Град строится на основе личного подвига и примера.

Парадокс в том, что итог, завершающий личный подвиг скромного подвижника, — цветущий монастырь, монастырь-крепость (вспомним преп.Сергия Радонежского и Троице-Сергиеву Лавру) — становится теперь исходной точкой отсчета. Отсюда “танцуют”, и так нарушается историческая органика возрастания. Итак, сначала — стройка, хлопоты по реконструкции, лукаво возложенные на одну лишь пострадавшую сторону — церковь; и, одновременно, так сказать, на фоне строительных работ — налаживание уставной монашеской жизни.

Аскеза и высокий строй монашеской жизни, глубоко вошедшие в ткань российской истории как одна из ее составляющих, из-за таких неестественных условий подчас оказываются декоративно-прикладной стилизацией, подобно показательным монастырям, типа Свято-Данилова в Москве.

За “планов громадьем” забывается опыт недавнего прошлого (времена от Ленина до Брежнева). Существование полуподпольных живых монашеских общин, как мужских, так и женских, окормляемых скромными и бесстрашными иеромонахами, объединявших “воинов Христовых” не киновийным уставом, а истинным содержанием духовной жизни — Евхаристией. Они, эти часто малоизвестные приходские монахи-священники, имеют своих последователей и сегодня.

Правда, волею правящих архиереев как раз таких и вырывают обычно из своей среды и бросают “поднимать целину” — возрождать монастырскую жизнь. Конечно, эти меры вынужденные — подобных людей мало, но представляется разумным не нарушать естественный рост незаметной монашеской жизни (способный превратиться со временем в пышное древо), а прибегнуть к общественному давлению. Пусть наследник разрушителей и гонителей, т.е. государство, не ограничиваясь “актами передачи” остатков церковных ценностей, разделит с Церковью хотя бы часть бремени по финансированию, реконструкции, строительству. А Церковь с ее богатством духовного опыта приблизится к осознанию тайны подлинной монашеской жизни, которая в этом темном мире есть осуществление евангельской правды. Повторим: служение в любви Богу и людям.

Духовную жизнь, в том числе и монашескую, невозможно провоцировать и тем более насаждать. Она — вне государства, вне политики, она даже вне “общецерковных задач”.

1992


Get_Links(); ?>