Русское православие: кризис или возрождение?

Несложно проанализировать процессы церковной жизни в новейший период истории. Гораздо сложнее дать прогноз и увидеть историческую перспективу. Здесь нельзя идти путем арифметических сложений “факторов обновления”. Нельзя, например, идти путем исследования статистики роста приходов или увеличения числа верующих. Хотя для мира Церковь действительно - общество сосчитанное. И еще: “внешнему миру” важна “роль Церкви в современном мире”, ее участие в общественных процессах и ее значение как “нравственно-оздоровительной силы”.

Все эти определения, а также требования “духовности” от Церкви окончательно запутывают и замутняют суть дела. Ведь Церковь, ее внутренние законы - иные. Они иноприродны миру. И жизнь Церкви можно рассматривать только в эсхатологической перспективе. Поэтому говорить я буду о том, что неприметно для глаза постороннего, о процессах, происходящих в церковном самосознании, о его внутреннем изменении. И тогда, если мы сможем понять, что происходит внутри, внешние события и статистика легко смогут дополнить “диагноз”.

Так что же такое внутренняя жизнь Церкви?

Вульгарные толкования различных катехизисов нам не помогут, ибо они очень близки миру внешнему и излагаются в терминах человеческого общества. Эти определения выглядят примерно так: “Церковь - общество верующих, собранных вокруг Христа, объединенных общей верой, таинствами, иерархией и богослужением”.

Но вот другие посылки - экклезиологические. Алексей Степанович Хомяков: “Церковь видимая, или земная, живет в совершенном общении и единстве со всем телом церковным, коего глава есть Христос”.

Митрополит Антоний (Блум): “Церковь по существу своему - сакраментальное тело. Это не общество, объединенное на основе определенного соглашения, пусть даже на основе общей веры. Это общество, в котором сила Божия действует и преображает. Где действует сам Бог”.

Размышляя в этой перспективе, внешние процессы видишь в ином свете. Святая Русь, превращенная за несколько лет обещанием хлеба и власти в тупую жадную массу, - это ли случайный поворот истории? Ненависть идеологов новой власти, с легкостью подхваченная толпой как народная вера в грядущее “царство справедливости”, с активным богоборчеством и нетерпимостью ко всему церковному, - все это было по существу результатом формализации того, что к “формулярам” никакого отношения не имеет.

Поэтому на вопрос, было ли реальное отпадение миллионов от Церкви, то есть от Тела Христова, в постреволюционный период, есть только один ответ: нет, не было! Но то, что Церковь была в подлинном смысле как “малое стадо”, оказавшееся перед лицом Дракона свидетельством десятков тысяч мучеников, среди которых были и иерархи, и миряне без различия сословий, - это исторический факт.

Однако, вот что произошло потом. В то время, как призрак коммунизма начал терять свои очертания, бледнеть и растворяться, не только общество, но уже и политические лидеры обратились к Церкви. Вспомним прием генеральным секретарем ЦК КПСС Горбачевым членов Священного Синода в канун празднования 1000-летия Крещения Руси. Вспомним различные конференции, которые больше походили на шоу, телевизионные программы, где ежедневно появлялись церковные деятели, правда, еще безголосые. Мы видели священников - в светских школах и вузах. В церквах - массовые крещения семьями. Процессии, крестные ходы, возвращение монастырей и церквей, богослужения в Кремле... Патриарх, митрополиты и епископы, священники стали депутатами советов всех уровней. Наконец - дарование Церкви юридического лица, ее легализация. Табу снято. Что дальше?

В конце зимы 1992-го вдруг почувствовалось охлаждение. Вернее - опасение. Заговорили о том, что “церковные мракобесы от идеологии собираются занять пустующее место уходящего марксизма”. Подобных заявлений было много.

Появилась справедливая оппозиция Церкви со стороны общества. Хорошо это или плохо? Думаю - нормально. Действительно, в некотором смысле произошла нормализация отношений Церкви - с одной стороны, общества и государства - с другой. Эти отношения с глубоко христианских позиций вполне естественны. Ибо Церковь - не от мира сего. Ибо она - иноприродна миру и даже, в некотором смысле, враждебна ему.

Понимает ли это церковная верхушка? Священный Синод считает себя облада-влем власти в Церкви, хотя само понятие власти в Церкви не имеет смысла - в Церкви властью может быть только власть любви.

Внешне присвоение власти выглядит вполне законно, ибо подкреплено ныне действующим Уставом об управлении Русской Православой Церкви, принятым на Поместном Соборе 1988 года. Кстати, само появление Синода в Византийской империи было, в определенном смысле, попыткой слияния Церкви и государства. Но знают ли наши “владыки”, преемники митрополита Сергия (Страгородского), всею душою возлюбившие теплые отношения с власть имущими, что есть Церковь в своем существе? Почему, демонстрируя свою непричастность принципам сергианской Деклации 1927 года, они до сих пор действуют в соответствии с этой Декларацией, которая положила начало порабощению Церкви изнутри?

Но - “Дух дышит, где хочет”! Церковь исторически показала, что способна жить в любых условиях. Выстраивается новая церковная структура, существовавшая в Церкви с древнейших времен. Ее принцип: “Там, где епископ, - там Церковь” (св. Игнатий Богоносец). А церковное самосознание выражено соборным разумом свободных епископов, священников и народа Божьего.

Предстоящий Поместный собор, необходимость которого очевидна, уже нельзя будет удержать в рамках определенного сценария, навязываемого “компетентными органами” (что, кстати, уже было продемонстрировано на последних Архиерейских соборах, где каждый епископ мог и действительно высказывался так, как он считал нужным).

И внутреннее устройство Церкви стало обретать свои особые черты. Возрождается общинная жизнь: паства вокруг пастыря. Изменилось отношение к евхаристическому общению. Еще недавно верующие приобщались Святых Таин один или два раза в году. Теперь евхаристическое движение стало реальностью в общинной жизни, ее неотъемлемой потребностью. Во многих храмах в Евхаристии участвует вся община. Открытие новых приходов позволило создать новые отношения, объединяющие верующих. Пастырь, наконец, знает своих пасомых не только в лицо, но даже по имени.

Очевидно, что это лишь начало процесса. Сознательное, селекционное взращивание “епископов советского типа” с помощью привилегий, лучших условий жизни, особой статьи налогов воспитало во многих ощущение себя “владыками”.

Сейчас административная роль “князей Церкви” ослабла. У приходов и прихожан появились воля и самосознание. Они могут и не позволить обидеть своего любимого пастыря. Есть и другие факторы, ограничивающие беспредельную власть “сверху”: каждый приход получил статус юридического лица.

Вопрос духовного авторитета стал выше административного. Возникает новый тип архиерея, отвергающего пуховые перины и бархатные кресла лимузина. Он сам садится за руль автомобиля, едет в приходы и там, где нет священника, служит священническим чином. Бывает везде и знает всех: собирает, строит, учит... Таких архиереев, правда, пока мало. Но обновленная Церковь будущего принадлежит им.

По своим, неведомым миру, законам развивается и внутренняя жизнь Церкви, начало которой - в жизни сакраментальной, богослужебной. История Церкви - в непрерывном изменении и обновлении; обновление постоянно происходит и в богослужебном строе, кроме самого главного, кроме центра - Евхаристии.

Как бы ни были законсервированы после реформы Патриарха Никона (XVII в.) богослужебный устав и литургические тексты, в синодальный период, к началу ХХ века, они стали понемногу меняться - появилась насущная необходимость обновления литургического языка. Начало этому процессу положил перевод Библии на русский язык, который дал мощный импульс новому церковному самосознанию. Церковь перестала быть только институтом “ритуальных услуг”, она ощутила себя организмом, дышащим Святым Духом. Евангелие вновь стало осознаваться как живое Слово Бога, обращенное к человеку - реальному и конкретному.

Но параллельно шел и другой процесс. Через проповедь в церковную жизнь стал проникать язык разговорный, русский, близкий всем. Сейчас русский язык проповеди в храме никого не удивляет. Богослужение везде строится в соответствии с Типиконом (церковным Уставом), но - творчески. В одних приходах, где не держатся буквы Устава, много изменений, в других - мало. Но есть подлинно творческие приходы, живущие своей особой жизнью, подлинно литургической, где богослужение осмыслено, а не просто преподано. Реформа календаря также необходима, и это уже осознано, хотя еще есть явное ей сопротивление, особенно со стороны неофитов - “ревнителей” Православия. Но обновление не есть обновленчество. Церковь обновляется Духом Святым.

Самая же сложная проблема - возрождение монашеской жизни. Как известно, монашество и монастыри сыграли огромную роль в жизни Церкви, во влиянии ее на окружающий мир. Именно монастыри, до появления первых учебных заведений, были центрами образования, школами благочестия, очагами искусства и зарождающейся литературы. Но никогда не нужно забывать, что складывались эти своеобразные институты духовной культуры естественно и постепенно: от убогой хижины созерцателя-пустынника до цветущих красотой и богатством монашеских городов-полисов.

Что мы видим теперь? Монастыри-крепости, большей частью пострадавшие от внутренней варварской красной интервенции, передаются Церкви. На Церковь возлагается задача реконструкции утраченной архитектуры и реставрации монументальной живописи. Так пытаются вернуть монастырям их прямое назначение - возрождение духовной жизни. Но по силам ли это теперешней Церкви? Церкви, которая потеряла вкус к подлинно монашеской жизни, а отдельные “показательные” монастыри (такие, как Даниловский в Москве) утратили и свой изначальный смысл, и стиль прежней жизни?

Не так давно мне удалось побывать в некогда знаменитом Иверском монастыре на Валдае, построенном патриархом Никоном. Монастырь просуществовал чуть больше года, но сразу стало ясно, что нельзя ждать быстрого и бурного роста. Вокруг нет народа церковного, который смог бы влить силы - и духовные, и физические, и финансовые.

Нет притока молодых монахов, нет и монашеской жизни, которая могла бы привлечь паломников. Есть один игумен и два послушника, которые думают не о мифическом возрождении, а о том, как прокормить себя.

Очевидно: придумать или восстановить монастырский строй так же невозможно, как насильственно ввести утопический проект государственного устройства. Думаю, есть более современный путь возрождения монастырей. Разбросанные по стране приходские монахи-священники способны собирать небольшие общины вокруг своих приходов, живущих уже полноценной духовной литургической жизнью. Со временем из таких общин могут образовываться небольшие поселения - скиты, где вместе с ведением хозяйства на земле возникнет и новая общинно-монашеская жизнь, которая может строиться по законам и уставам, близким к забытому Уставу скитской жизни преп. Нила Сорского.

Такие маленькие новые институции уже сейчас являются и центрами образования, ибо в живых этих общинах уже действуют школы, правда, пока в форме воскресных. В них, надеюсь, появится и новый тип ярких личностей, духовно-одаренных и талантливых людей, способных смотреть по-новому на монашеский образ жизни. Появится в них и новый тип ученого монашества - монашества, не только читающего, но и пишущего.

Так что же с ней, с Церковью, происходит? Кризис или возрождение?

Без всякого сомнения, Церковь сейчас находится в настоящем кризисе, а слово “кризис” по-гречески означает “суд”. Церковь и все, что с ней происходит, как и всякое явление истории, находится в перспективе суда Божьего - перед Его лицом.

Упраздняется ложное и искусственное - остается подлинное и целостное, то, что не может исчезнуть ни в очах Божиих, ни в истории. Кризис - это и есть очищение и обновление.

Кризис - это и есть начало возрождения.

Удивительно лишь то, что это происходит на наших глазах.

РМ №3960 (1992)


Get_Links(); ?>