Жертва вечерняя…

Недогматические размышления

Природа жертвы универсальна. Пожертвование, оторвавшись от древних культов жертвоприношений, стало самостоятельной и необходимой частью человеческого существования, вплоть до самопожертвования. Подарок тоже в некотором смысле жертва -- пожертвование как знак любви, благодарности и т.д. Человека может мучить мысль о невозвращенном долге. Но долг человека перед человеком -- это одно, он восполним; долг человека перед Богом -- это совсем другое, он пропорционально несоизмерим.

В чем долг человека перед Богом?

Грехопадение. Человек согрешил, нарушив запрет не вкушать с древа познания добра и зла. Не вкушать… Этот запрет сравним с небольшой, казалось бы, незначительной просьбой, невыполненной, однако, человеком, что разрушило гармонию между Богом и человеком. Адам скрылся, узнав свою наготу, -- самопознание как результат самоутверждения. Адам испытал стыд перед Богом, но не Бог оставил человека: "изгнав" человека из рая, Он всего лишь предоставил ему возможность жить так, как ему хочется, "сохранив" ему дар свободы.

Лидия Иванова, дочь замечательного поэта-символиста Вячеслава Иванова, вспоминает, что, когда она была маленькой девочкой, дети в семье вели богословские споры: рассуждали "может ли Бог создать камень, который сам не сможет поднять?", а если не сможет, то "всемогущ ли тогда Бог?". С этим каверзным вопросом она обратилась к отцу и очень переживала, сможет ли ее мудрый папа, мнению которого, как ей казалось, доверяют все (у Иванова на "Башне" бывали многие: известные музыканты, поэты, философы), дать ответ. К сомнениям одиннадцатилетней девочки Вячеслав Иванов отнесся очень серьезно: "Бог создал такой камень -- это человек". Дочь была поражена глубиной и силой этой мысли.

Да, Бог сотворил человека по образу и подобию Своему, даровал ему свободу. Это опровергает невежественные представления о Боге как о жестокосердном мздовоздаятеле, который пристально следит, не нарушаются ли Его предписания. Бог оставляет человека одного, выводит его за пределы рая (этимология слова "рай" еще не разъяснена) -- того места, где человек естественно возрастал в познании добра и зла. Поручено ему было многое: давать имена растениям, животным, определять время дня, создавать первый календарь на земле. Земля -- одна из планет, где Бог осуществил свой божественный "эксперимент", благословил существование маленького рая. Бог творит себе подобного, наделенного волей и свободой даже по отношению к Нему. Когда Бог освобождает человека от всякой ответственности, человек понимает, что он лишается чего-то очень ценного.

Бог начинает диалог с человеком. И Сам первым вступает в него. Человеку показалось, что он научился жить самостоятельно, без Бога; диалог нарушился, человек перестал понимать, кто его Создатель, перестал верить, что Бог любит и ценит Свое создание. И по любви Своей не препятствует ему жить свободно, независимо от других. По этой любви Он даже оставляет природную стихию свободной.

На мой взгляд, разгадка смысла потопа не в отсутствии Промысла, ведь человек отвернулся от Бога окончательно, но в очень серьезном "представлении" (светопреставлении) природного Хаоса. Единственный из людей, кто продолжал понимать Его, был Ной, стремившийся к осуществлению божественного эксперимента. Высвобождение сил природы вызывает Всемирный потоп. Однако уничтожение человечества происходит не по злой воли Бога (потому что злой воли у Бога не может быть), а по воле человека. Человек не в силах обуздать стихию; пережить бедствие смог только один, которому воля Божия была ведома. В богословии это определено как попущение за грех. В диалоге с Богом нуждается, прежде всего, сам человек, но понимает это "вполне" только Бог.

…Но тут вступает в свои права история человечества: Каин и Авель, первые жертвы (которые будут потом названы умилостивительными за грех) и т.д. В жертву приносятся животные. В истории культов и культур нередко встречаются и человеческие жертвоприношения, запрещенные Библией ("Не делай так Господу Богу твоему; ибо все, чего гнушается Господь, что ненавидит Он, они делают богам своим; они и сыновей своих и дочерй своих сожигают на огне богам своим"). Например, в культуре майя (современная Мексика) человеческие жертвы практиковались вплоть до XII века нашей эры. Ступенчатые пирамиды, стадионы, рельефные изображения отрубленных голов победителей состязаний -- все эти памятники свидетельствуют о развитом культе смерти, жестоком и страшном. Считалось, что Бога необходимо умилостивить, принося в жертву лучших -- героев.

Библейские пророки говорят о том, что Богу не нужны всесожжения, Он хочет милости сердца. Но в самом человеке обнаруживается склонность к жертвоприношению. Для человеческой психологии важна символичность кровавой жертвы. В книге Левит сказано, что жертва должна быть "без порока" (здоровые животные, без всяких изъянов), что в крови живет душа животного -- с этим связан отказ от употребления крови в пищу (Лев 17:10-17). Кроваые жертвы в Иерусалимском Храме имели внушительный и даже устрашающий характер: пламя горящего тука животных возносилось к небу, как грандиозный пожар. При пасхальном жертвоприношении кровь агнцев спускали, и ее поток стекал в реку Кедрон, и Кедрон становился кровавым.

Человек не стремится понять замысел Божий. Гораздо проще искупить проступок, грех простым путем -- отдать то, что имеешь, принести определенную Законом жертву и чувствовать себя оправданным. Евангельский пример с двумя лептами вдовицы говорит о том, что она отдала все, значит, она отдала самое лучшее. Это "лучшее из лучших" находит Бог еще до творения мира (Совет Пресвятой Троицы). Он знает человека до его творения, понимает и оправдывает его свободу своим Божественным снисхождением. И в этом божественном акте -- понимание Богом человеческой ограниченности, беспомощности. Потому что жертва не может "загладить вину". Искупить грех жертвой невозможно. Бог знает о человеческой ограниченности, Он испытывает Авраама, заставляя принести в жертву своего сына Исаака. Авраам -- лучший из людей. Из семени его веры вырастут по всей земле плоды доверия Всеблагому Богу. Вера Авраама была настолько велика и сильна, что, взяв за руку мальчика, он понес охапку дров на высокую гору. Он готов был перерезать горло своему сыну, выпустить из тела кровь, совершить все ритуальные действия (подобно тому, когда приносится в жертву животное). Но ангел остановил его руку и указал на агнца. В сознании следующих поколений это агнец в терновом венце -- предтеча искупительной жертвы Христа.

Бог снисходит к человеческой слабости, кладет конец неверности в отношениях человека к человеку и человека к Богу, восстанавливает равенство, отеческую близость. Именно Евангелие восстанавливает отеческий духовный характер этих отношений: мы говорим Богу "Ты".

Но прежде чем человечество пришло к осознанию того, что кровавые жертвы напрасны, Бог принес в жертву своего Сына. Творение, этот великий риск, осуществилось. Риск состоял в свободе выбора, свободе воли человеческой.

Бог попытался говорить с человеком на его языке -- ведь человек так отдалился, что Бог стал для него невидимым, непостижимым, недоступным в своей сущности. Исчезла возможность разговора "лицом к лицу". И вот Его единородный Сын, рожденный от Девы Марии, сходит на землю. Евангелие восстанавливает длинный род -- поколения, что предшествовали рождению Иисуса. Так восстанавливается преемственность от Адама до Иосифа и Марии. Восстановление этого родства -- свидетельство того, что Бог первым приходит к человеку, а не сам человек к Нему обращается. Диалог Бога с человеком немыслим, если человек расценивает это решение только как вольную жертву, считая, что Христос принял вольную смерть. В церкви, молясь перед Распятием, мы не должны допускать мысли, что Бог как будто обязан был умереть за нас. Мы стали воспринимать обращение Бога к человеку, как нечто должное. Не только в дни Страстной седмицы мы вспоминаем о Крестных страданиях, и после Пятидесятницы обращаемся к Нему: "Господи, помилуй меня, грешного". Но вряд ли мы способны окончательно понять по-настоящему, что означает эта вольная жертва, вызванная человеческой жестокой волей, понять, что такое воля Божия, готовность к жертве ради спасения человеческого рода и каждого человека в отдельности, что значит сошествие во Ад и разделение Неразделимого, войти во Ад и вывести все падшее человечество из плена, разрушить этот Ад человечекой и сатанинской солидарности, разрубить его на мелкие кусочки, развалить его. Как говорили древние апологеты, Ад не выдержал этой приманки, которую он не смог поглотить, "изблевав" Его вместе с праотцами.

Евангелие рассказывает нам другое: о молитве до кровавого пота, молитве о том, чтобы этой последней жертвы не было. Но человек вынуждает Бога принести в жертву Свое лучшее "Творение" (не нужно думать, что здесь я говорю арианским языком). Да, именно лучшее Божие творение: Сын Божий рождается предвечно. Лучшее приносится в жертву, дабы прекращена была купля--продажа. Нельзя купить любовь, дружбу, материнство (можно лишь получить подделку, схожую по форме, типу).

Бог положил конец ложным отношениям с человеком. Случилось это в годы расцвета Римской империи, в маленькой провинции Иудее. Судя по хроникам, историки знали о существовании человека по имени Иисус Христос, который был казнен при Понтии Пилате.

Слова "искупление" и "выкуп" однокоренные, но это не идентичные понятия. Богословами еще не найдено окончательное определение. Мы должны понимать, что произошло нечто такое, что никогда не повторялось и повториться не может. Но благодаря тому, что не наступил еще конец веков, предопрелопределенный, но зависящий все-таки от человека, идельный момент Парусии -- второго и страшного пришествия Господа со славой судить живых и мертвых, не закончено осознание, не написано богословие Спасения. Бог с нами и вне нас. Он постижим и непостижим одновременно. Нам даны лишь ориентиры, если хотите, вехи, святыми отцами западной и восточной традиций неразделенной Церкви. Византийская богословская традиция, при всей ее несомненной многоликости (от Афанасия Великого до Григория Паламы), оказалась, в силу исторического преемства, более близкой Русской Церкви, чем богословие западное (Амвросий Медиоланский, Августин Иппонский, Лев Великий). Но эта близость в течение веков была скорее формальной и декларативной, в связи с отсутствием переводов. Начиная с Петра Могилы и кончая догматическими сочинениями Макария и Сильвестра (не исключая филаретовский катехизис), русское богословие стало пересказом западной схоластики. Вырваться из оков "юридической концепции искупления" не удалось и "мудрому" Сергию Страгородскому. Русский религиозный ренессанс (породивший скорее больше вопросов, чем ответов) смыт революционной волной. (Даже Павел Флоренский в "Столпе" и "Философии культа" "упустил" христологию).

В парижской школе богословия "всерьез" занимались только трое: Сергий Булгаков, Георгий Флоровский и Владимир Лосский. И все же от схемы классичекого теизма никому из них, кроме "еретической" "Софиологии смерти" Булгакова, уйти так и не удалось.

Марк Тейлор, представитель того, что может показаться невозможным сочетанием, -- постмодернистской теологии, превосходно эту классическую схему представил: "История представляет собой ту область, где встречаются божественное водительство и человеческая инициатива. Исторические события не случайным образом следуют одно за другим, а выстраиваются вдоль единой линии, идущей от определенного начала (творение) через опознаваемую середину (воплощение) к ожидаемому концу (Царство, или искупление). История, взятая с точки зрения упорядоченных таким образом элементов, есть целесообразный процесс, значение которого может быть связно представлено. Страница за страницей, глава за главой, Книга плетет унифицированную историю взаимодействия между Богом и человеком" (Mark C. Taylor, Erring: A Postmodern A/theology).

Эта схема действительно заслуживает критики, но не в тейлоровском смысле "маятникового движения между взаимоисключающими и очевидными противоположностями: "…Неподвижнсть -- Пребывание -- Присутствие -- Смысл -- Жизнь -- Бесконечное -- Тождество -- Утверждение -- Истина -- Действительноть…", а в смыле модернистского богословия антиномий Павла Флоренского.

Бог -- бесконечно непредсказуем. Бог -- бесконечно противоречив. Понять его одновременную имманентность и трансцендентность миру и человеку помогают лишь притчи--параболы. Владыка мира может и хочет стать Отроком Яхве. Всеблагой -- может ненавидеть законопослушество и последовательное благочестие фарисеев и любить мытарей, блудниц и грешников. Он предпочитает богоборчество Иакова -- лицемерной жертве Каина. Вдовицы "две лепты" -- золоту и серебру иерусалимского Храма. Бог хочет "влезть в человеческую шкуру" не для того, чтобы Выкуп за первородный грех был оправдан, в своей Сверхдостаточности, а потому, что Он "ВОЗЛЮБИЛ МИР". "В мире был… и мир Его не познал"(Ин 1:10).

Богочеловек, умирая на Кресте (своей человеческой природой, как говорят богословы, забывая Халкидонский догмат), оставляет Человека и человечество -- умирает для них (не в ницшеанском или кьеркегоровском смысле, конечно).

Богооставленность -- факт не только личного, но и Церковного опыта (вспомним "разбойничьи" соборы). Бог умирает не ради нас, а за нас.

Осознание того, что мы живем на вечном перекрестке Божественного Всемогущества и безмерного Его умаления, -- далеко не схема упрощенного договора-завета, а Телос замысла Божия.

РМ №4227


Get_Links(); ?>