Другая свобода

При рассмотрении проблемы свободы мы повсюду встречаемся с предвзятыми мнениями, связанными не с философским или религиозным осмыслением, а скорее с бытовым феноменом, рожденным в политической полемике эпохи гласности и закрепленным в журналистской лексике.

Желанный облик свободы, туманно высвеченный сквозь тусклое окошко коммунистической казармы прошлого, в действительности предстал обывателю в образе дерзкой хулиганки - вседозволенности.

Появились в России и вошли в обиход такие, не существовавшие в культурном русском языке слова-понятия: "раздрай" (политический раздрай) и "беспредел" (абсурдно сочетаемый с определением "правовой").

В понимании постсоветского обывателя "вседозволенность", "раздрай" и "беспредел" часто оказываются если не синонимами, то по крайней мере основными признаками полученной свободы. Тем самым наносится непоправимый ущерб правильному толкованию понятий "свобода личности" и "права человека". В ностальгической тоске по утраченному рабству люди становятся инертными или агрессивно озлобленными.

Исчезло стремление к обретению человеческого достоинства (то, что было главным в 60-70-е годы); более того, это стремление подчас расценивается как привнесенное извне, чуждое национальному духу и даже религиозной концепции православия. Невзыскательной публике свобода видится лишь как "свобода умирать под забором" (Кабаков).

Никому, конечно, не приходит в голову сейчас возвращаться к марксистскому пониманию свободы как "осознанной необходимости", ибо этим определением дан окончательный вывод: "абстрактной свободы вообще не существует" - "свобода всегда относительна". Господство "необходимости" было ощутимо многие десятилетия. Заново ставить проблему свободы как проблему философскую, кажется, никто не собирается - слишком уж много существует концепций от Сократа до Кьеркегора и Бердяева. Тем более свобода как проблема нравственная и религиозная остается вне сферы обсуждения.

Отказ от марксистско-ленинской концепции тем не менее толкает многих назад, к прошлому, в поисках ответа у христианских писателей, выразителей - как безапелляционно утверждается - православной идеи. Я имею в виду Ф.Достоевского и К.Леонтьева.

Даже при поверхностном взгляде на концепцию свободы Достоевского легко можно заметить и ощутить, что свобода воспринимается им как трагедия, которая вытекает совсем не из христианских посылок, а из заранее неверного и искусственно созданного противоречия - апории: принудительное добро не есть добро, а свободное (истинное добро) предполагает свободу зла. "Позитивная" свобода есть недостижимый идеал, а "негативная" "довлеет дневи". Евангельская свобода как стержень взаимоотношений человека и Бога раскрывается у Достоевского как диалектика произвола и добра, то есть происходит возврат к Сократу - к языческому мироощущению. Негативный оттенок свободы ярко проявляется в знаменитом вопросе Раскольникова: "Тварь я дрожащая или право имею?".

В легенде о Великом инквизиторе путь свободы представлен как путь страшных мук решения личного и свободного. Человек угнетен бременем свободы, понятой как свобода выбора, и мучительно ищет "того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается". Это жуткое "открытие" Достоевского о разрушительности "самоцельной свободы", без всякого сомнения, стало отправной точкой так называемых православных мыслителей.

К.Леонтьев в свой поздний период видел в свободе только негативный смысл: "А что такое идея свободы личности? Это хуже социализма. В социализме есть идея серьезная: пища и здоровье. А свобода?" И далее - потрясающий вывод: "Нельзя грабить кого-нибудь!" (Памяти К.Леонтьева. Лит.сборник. - СПб., 1911, с.274-275).

Так стоит ли удивляться, что для советского писателя Валентина Распутина, например, права человека и свобода личности - это "демократическая бижутерия" и что автор газеты "Русь православная" (1994, №7) М.Лемешев в "свободе" видит "право на грабеж, право на нарушение всех нравственных норм"? И это лишь случайные цитаты.

Нельзя скрывать, что и школьное богословие внесло свой негативный оттенок в определение понятия "свободы". Происхождение зла истолковано как неправильное использование свободы. Из этого вытекает невероятная путаница. Слово "свобода" всегда - в сопровождении своих неизменных спутников и понимается лишь в контексте "свободы выбора" и "свободы воли". Поэтому, на наш взгляд, необходимо заново начать размышлять над "старой" проблемой и сделать хотя бы попытку изложения принципов другой свободы - свободы евангельской.

Даже такой вполне секулярный английский философ, как Исайя Берлин, говорил, что значение слова "свобода" подобно значению слов "счастье", "добро", "природа", "действительность". Позитивный смысл слова "свобода" он видел в "желании индивида быть самому себе господином". Его рассуждения можно свести к нескольким фразам:

"Я хочу, чтобы моя жизнь и решения зависели от меня самого, а не от каких бы то ни было внешних сил. Я хочу быть орудием моих собственных волевых актов, а не актов других людей. Я хочу быть субъектом, а не объектом… Я хочу решать сам, а не подчиняться решению других или действовать под влиянием внешних природных сил, точно я вещь, животное или раб, неспособный играть роль человека".

Исайа Берлин справедливо замечает, что желание "быть самому себе господином" наталкивается на множество препятствий. Моя неограниченная свобода всегда будет ограничена свободой других. Тем более свобода коллективная будет ограничивать мои действия законом. Здесь Берлин, в сущности, говорит о свободе бытовой и политической. Он ясно видит, что в определении "быть самому себе господином" что-то неправильно. "Даже если я не раб ни одного человека, разве не могу я быть рабом природы? Или рабом своих собственных страстей? Разве это не разнообразные типы идентичного общего понятия "раб", одни - политические и правовые, другие - моральные и духовные?" (Четыре эссе о свободе. - Лондон, 1992, сс.237, 240-250).

Вопросы Берлина поставлены совершенно правильно. Это именно те вопросы, на которые отвечает нам Откровение. В Ветхом Завете от книги Исход до книги Иеремии свобода представлена как идея юридическая. Свобода - синоним вольности. В Ветхом Завете идея свободы скрыта идеей Софии Премудрости Божией как творческого начала в Боге: София

"есть дыхание силы Божией
и чистое излияние славы Вседержителя:
посему ничто оскверненное не войдет в нее.
Она есть отблеск вечного света
И чистое зеркало действия Божия
и образ благости Его.
Она - одна, но может все,
и, пребывая в самой себе, все обновляет,
и, переходя из рода в род в святые души,
приготовляет друзей Божиих и пророков"
(Прем 7:25-27).

В христианском богословии София - сестра Свободы в смысле способности ипостазироваться. Говоря проще, София и Свобода способны олицетворять присутствие Божие в мире. Непонятое у св.Афанасия Александрийского и тем более у о.Сергия Булгакова - понято религиозным опытом и религиозным почитанием (икона Софии, храмы ее имени): София, как и Свобода, не обладает самостоятельной ипостасью в Боге. Но София и Свобода также и не "свойства" Божии. Возможность проявляться в качестве Божественных энергий и быть синонимом ипостасей не означает превращения в четвертую или пятую ипостась (в чем был обличаем как еретик о.Сергий Булгаков).

Новый Завет, в особенности Евангелие от Иоанна, дает нам объяснение гносеологической связанности Софии и Свободы. "И познаете Истину, и Истина сделает вас свободными" (8:32). Идея Софии была забыта иудеями времен Христа. А такое понятие, как "истина", ближе к эллинистическому миру. Поэтому иудеи не воспринимали сказанного, что видно из контекста восьмой главы. Их ответ проистекает из законнически-юридических представлений: "Мы семя Авраамово и не были рабами никогда. Как же Ты говоришь: "вы сделаетесь свободными"?" (при этом они забывают о Вавилонском плене и о современном им римском порабощении. Но правда их в одном: в том, что несмотря ни на что они сохраняли свободолюбие под любым ярмом, ибо считали себя рабами только Бога). Их свобода-вольность исходит из Закона: "Не должно продавать их (иудеев), как продают рабов" (Левит).

Закон и Свобода - понятия несовместимые. Вольность еще не означает подлинной свободы. Господь дает нам универсальную концепцию Свободы, которая выходит за пределы правовых норм. Христос говорит о духовной свободе, которая дается не только как благодать, но является результатом познания - мудрости, познания того, что Иисус есть Сын Божий - Бог и Человек - "Путь, Истина и Жизнь". В этом - софийность Свободы. Этот дар совершенной свободы, который нужно сознательно принять, способен освободить даже от эгоистического рабства самому себе, своим страстям, своим желаниям, своим привычкам - рабства своего "я так хочу"; а значит, от произвола так называемой свободы выбора. Совершенная свобода освобождает от экзистенциального рабства.

Французский писатель Андре Фросcap передает ответ Папы Иоанна Павла II на вопрос: какую евангельскую фразу он выбрал бы, если бы надо было из всего Евангелия оставить только одно изречение? Избранная фраза: "И познаете Истину, и Истина сделает вас свободными". Из этого "выбора" родилась позднее чеканная формулировка энциклики "Сияние истины": "Истина просвещает разум и формирует свободу человека, ведя его таким способом к познанию Господа и любви к Нему" (1).

Евангельское понимание Свободы развито как учение у апостола Павла: "Когда вы были рабами греха, тогда были свободны от праведности… Но позже, когда вы освободились от греха и стали рабами Богу, плод ваш есть святость, а конец - жизнь вечная" (Рим 6:15-23). Свобода тем самым - эсхатологическое оправдание. Свобода не предполагает выбора внутри себя. Сама свобода есть выбор личный и окончательный. Знак этого выбора - Таинство крещения.

Павлово учение, безусловно, еще шире. Есть еще одна существенная причина, почему несовместимы свобода и закон: "Но ныне умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновленном духе, а не по ветхой букве" (Рим 7:6). Свобода выступает как закон в высшем смысле, как "закон духа": "Закон духа жизни во Христе Иисусе освободил меня от закона греха и смерти" (1 Кор 8:9). Софийность свободы явно выражена в начертаниях Павла. Свобода космична и зависит лишь от преображающей силы человеческого гнозиса: "Ибо тварь ждет с напряжением откровения сынов Божиих. Ибо тварь была подчинена суете (рабство греху) не по своей воле, но ради подчинившего ее в надежде, потому что тварь и сама будет освобождена от рабства тления (смерти) в свободу славы детей Божиих" (Рим 8:19-21).

Духовная свобода непонятна "скрытно приходившим подсмотреть за нашей свободой, которую мы имеем во Христе Иисусе" (Гал 2:4).

Свобода, не понятая как дар Христов, обращается в пустоту. Вместо лика свободы мы видим маску ее, под которой скрыто неключимое рабство. Это относится ко всем концепциям социальной свободы с их бессмысленными лозунгами. Апостол Петр как будто только что пролистал сегодняшние газеты. Он пишет: "Это безводные источники и туманы, вихрем гонимые: им приготовлен мрак и тьма. Ибо произнося надутые суетные слова, они уловляют в плотские похоти, в распутство тех, которые с трудом избегают живущих в заблуждении, обещая им свободу, сами будучи рабами тления; ибо кто кем побежден, тот тому и раб" (2 Петр 2:17-19; по новому переводу с греческого епископа Кассиана. Лондон, 1991).

Социальная зависимость, ограниченность рамками закона в обществе не препятствует духовной свободе: "ибо раб призванный в Господе есть свободный Господа" (1 Кор 7:20 и др.). Это отнюдь не повод отвергать понятие "свободы личности" как фикцию, но постигать его нужно в евангельском духе. Апостол Павел высоко ценит и оберегает свободу личности и в частности свою собственную: "ибо для чего моей свободе быть судимой чужой совестью?" (1Кор 10:23). Если цивилизация ставит свободу на первое место в иерархии ценностей, значит, в этом уже есть признак грядущего обновления.

В противовес определению Маркса, что "истинное царство свободы… может расцвесть лишь на царстве необходимости как на своей базе" (Капитал), можно, в духе Павлова учения, сказать: истинное царство Свободы - в Духе; "Господь есть Дух, а где Дух Господень, там свобода"; и расцветет оно в Горнем Иерусалиме: "а вышний Иерусалим свободен, он - матерь всем нам" (2Кор 3:17; Гал 4:26).

Заманчивый и туманный облик Свободы становится ясным как Лик Христа, ибо Ему, "любящему нас и избавившему нас от грехов наших кровью Своей и сделавшему нас Царством, священниками Богу и Отцу Своему, Ему слава и держава во веки веков, аминь" (Откр 1:5-6).

РМ 4048 (1994)


Get_Links(); ?>