Время Церкви

Время принадлежит Церкви, но и Церковь принадлежит времени. В конкретном времени Церковь являет себя в особом служении, в особом проявлении. Она являет себя как свет Божий, как свет Евангелия, как просвещающее начало.

Православная Церковь гордится своим Преданием, но это не гордость в прямом смысле: она не просто помнит, но живет Преданием и Писанием. Поэтому это — не гордость, а верность. Церковь Православная сохранила древнецерковную экклезиологию, и суть ее — именно в живом проявлении традиции в вечно обновляющемся мире. Мы верим, согласно Никео-Цареградскому Символу Веры, в Единую, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Однако сохранять Предание, знать его и исповедовать — разные вещи.

Церковь, как сокровищница тайн веры, всегда актуальна, всегда жива, но настают времена, когда в Церкви происходит забвение своего собственного Предания. И подчас Предание подменяется чем-то другим. Церковь — это единый организм, и хранителем и выразителем этого Предания является весь народ церковный. Следовательно, чтобы выражать и воплощать Предание, надо, прежде всего, его знать. В церковном обиходе часто путают понятия традиции и Предания, и эта путаница влечет за собой множество ошибок.

В отличие от некоторых европейских языков, где всяких раз необходимо подчеркивать, что имеется в виду Святая Традиция, объяснять, что, собственно, она из себя представляет, в русском языке существуют два разных термина для обозначения этих понятий. К сожалению, точная терминологическая дефиниция не спасает от богословских ошибок. Принято считать: Предание — это то, что передано нам Отцами Церкви, то, что мы привыкли понимать как установление неких правил, норм, которые постоянно воплощаются в богослужении и церковной практике. Но в богословии тема Предания разработана довольно слабо. (замечательные работы о.Сергия Булгакова, о.Георгия Флоровского и Владимира Лосского на эту тему, увы, слишком мало известны даже среди церковных людей.)

Духовенство, прибегая к постоянным ссылкам на Предание, справедливо рассматривает его как незыблемую основу. Однако само содержание Предания остается до сих пор нераскрытым: Предание по-прежнему пребывает за рамками богословия, сводится, как ни странно, к уровню “преданий старины глубокой”, то есть к традиции, причем в самом обычном, культурно-этнографическом смысле (привычки, правила, устои). В наше время, когда нередко церковная фразеология подменяет богословие, существует необходимость попытаться раскрыть понятия традиции и Предания.

Современная Русская Православная Церковь принадлежит к традиции никоновской реформаторской ветви православия. В XVII веке произошло разделение православия на старообрядчество (которое, в свою очередь, раздробилось на множество более или менее мелких групп) и “никонианство”, как называют его старообрядцы. Тем не менее, к патриарху Никону многие православные. В том числе историки и богословы, относятся критически. Такова, увы, судьба многих реформаторов. Признаем все же, что это традиция довольно живая, открытая к реформам языка и богослужения. Именно эту драгоценную открытость, переданную нам как традицию, сейчас истолковывают как впадение в раскол. Но никоновская традиция вполне открыта – не к “обновленчеству”, конечно, а к подлинному церковному обновлению. С другой стороны, пороки синодального периода в послепетровскую эпоху, неоднократно осужденные богословами и историками, продолжают восприниматься как единственно “правильная” традиция (вспомним о неканоничности единовластия Священного Синода в церковном управлении). Подлинная церковность — это умение критически относиться к себе, осознавать ошибки и готовность исправлять их именно в результате богословского осмысления.

В христианской Церкви существует двуединый критерий истины — Священное Писание и Священное Предание. Апостол и евангелист Иоанн Богослов говорит: “Но приходит час и теперь есть, когда истинные поклонники будут поклонятся Отцу в Духе и Истине, ибо и Отец ищет, чтобы такими были поклоняющиеся ему” (Ин 4:23). Предание находится в неразрывном единстве со Священным Писанием. Предание неотторжимо от библейского богословия, а Библия — составная часть Священного Предания. Предание — не Библия плюс некий привнесенный элемент, ее дополняющий. Предание — это активная часть Церкви, жизненная среда Слова Божия. Священное Предание — это священные тексты, соединенные вместе, понимаемые не буквально, а так, как говорил апостол и евангелист Иоанн Богослов — “в Духе и Истине”. “Где в самом деле можно найти Дух Христов, — восклицает блаженный Августин, — если не в Теле Христовом”. Предание — дух и жизнь Церкви. Предание представляет собой Тело Слова Божия, святую материю Благой Вести.

Да, Предание оберегает церковные ценности, оберегает смысл христианской жизни, а не только ее форму, ибо “Предание многообразно и неисчерпаемо в своих формах: писанное, устное, монументальное” (о.Сергий Булгаков). Предание позволяет обратить ценности слова к жизни, и только ради этого оно и существует, ибо жизнь — та ценность, ради которой совершается искупительная жертва Христова.

Предание неразрывно связано с богословием Церкви. В догматическом соборном сознании Церкви Предание выражено через частное богословское мнение и теологумен. В догматическом развитии — не в арифметическом умножении догматов, разумеется, но в их раскрытии – Предание оживает вновь.

Предание, не подвластное закреплению в слове и букве, никогда не превращается в Писание. Предание так же безгранично и недосягаемо, как тайна Божественного Присутствия в мире, как тайна Святого Духа в Церкви-собрании. Предание оставляет словесные следы в святоотеческом наследии и богословском церковном творчестве; можно понять, откуда оно исходит, но неизвестно, куда оно движется.

Предание – не только в прошлом, но в настоящем и будущем, ибо питается оно из источника вечности. Здесь мы видим, что Предание — это и цель Церкви, постоянно осуществляемая в богословии. Богословие поэтому — не просто рефлексирующая оценка (исторические ереси), но бесконечно приумножаемая, подобно таланту, сумма знаний и опыта. Когда Церковь не богословствует, Предание подменяется традицией. Но это — защитная реакция Церкви, страдающей безгласностью. И здесь традиция служит тому, чтобы не сдуло ветром времени “шатер” над замолкшей и уснувшей Церковью.

В истории человечества различимы “ночная” и “дневная” культуры. Случаются “ночные” и “дневные” периоды и в истории Церкви. Особенно труден период пробуждения, осознания себя в живом присутствии Божьего дня. Это период сбрасывания покровов. Неожиданно острое чувство нового дня, ощущение присутствия Солнца Правды, Христа в жизни.

Этот период чреват беспамятством, ибо возникает сильное желание вместе со сновидениями ночи сбросить с себя бремя всего “старого”, “отжившего”, “ненужного”, мешающего росту. Эти вспышки-пробуждения, которые могли бы принести — при богословском осознании Предания — удивительную пользу Церкви, становятся — без него — разрушительной силой. (Приведем примеры из истории: альбигойцы, катары, стригольники, жидовствующие, реформация… И наше обновленчество…) Здесь традиция действительно выступает как некая охранительная сила: выработанная церковная эстетика, церковный “вкус” противостоят не только “безвкусице”, но и обмирщению, секуляризации церковных ценностей. Оборотная сторона медали — традиция как тормозящая и замораживающая сила, противостоящая подлинному Преданию.

Все, что исходит из неверной экклезиологической предпосылки, из слишком одностороннего толкования церковности как навеки застывшей формы, побуждает нас попытаться еще раз осмыслить содержание Символа веры. “Единая, Святая, Соборная, Апостольская Церковь”. Более всего, на мой взгляд, уязвима интерпретация понятия кафоличность. В русском переводе найдено не вполне удачное выражение: “соборная Церковь”. Об этом много говорили и писали, но нельзя забывать, что слово соборность происходит от слова “кафолическая (Церковь)”. Выражение “соборная Церковь” раскрывает термин “экклесия” — собранность народа Божьего во Имя Христово.

Тенденциозное толкование соборности (свойственное в том числе и славянофилам) подрывает этот дух кафоличности (славянское соборность — от “кафолики” — истолковывалось просто как общность или как “хоровое” начало). Кафолическая в буквальном переводе с греческого — значит “целая, вся”, то есть Церковь, которая находится повсюду и везде, имеет вселенский смысл. Этот термин со времени древних соборов употреблялся во всех определениях Церкви, применялся ко всем ее функциям как имеющим значение для всего христианского мира. Кафоличность подразумевает и универсальность Церкви. Поэтому можно сказать без всякого смущения: “наша вера кафолическая”. Кафолический догмат — догмат, принадлежащий всему христианству, вселенскому православию. Кафолическое послание — то, что обращено ко всем, хотя может исходить от одного. Кафоличность Церкви — это ее вселенское единство, дающее надежду на осознание ее единственности, то есть не мнимого, а реального осуществления единства веры в культурном, национальном, “конфессиональном” разнообразии. Все это без оговорок постулируется Символом веры.

Кафоличность ненавистна охранителям, укорененным в своем неизбывном конфессионализме, в простой уверенности, что единая Церковь умерла, что ее больше нет, что она как бы перетекла в узкие рамки только одной конфессии — и вовсе не во вселенское православие, а именно в какую-то одну “правильную русскую” Церковь, где главный акцент ставится не на православности, но на русскости “ея”.

Канонический юридизм противоречит кафоличности. У кафолической Церкви не может быть “канонической территории” — ибо ей принадлежит весь мир. Кафолическая Церковь не может противостоять проповеди Евангелия только на том основании, что проповедник — инославный. Кафолическая Церковь — это Церковь “экуменическая”, ибо она страждет от расколов. Старое наименование нашей Церкви — “Греко-кафолическая Православная Российская Церковь” — не просто более удобно; это название отражает ее суть, смысл внутрицерковной жизни.

Кафоличность не совместима с любым, пусть даже и церковным, централизмом, превращающим первенство чести в первенство власти.

Лев Карсавин писал: “Церковь есть кафолическая, то есть соборная или — по не вполне точному переводу — вселенская не в том смысле, что весь мир, все человечество уже и есть она, а нецерковное уже осуждено и не есть, так же и не в том смысле, что весь мир исповедует некоторые отвлеченные общие типы, но Церковь кафолична, или соборна, то есть едина по всему и во всем, а в том смысле, что всякая возглашаемая ею истина вовсе не есть истина отвлеченная (то есть не является одной общею, именно в данном “исчерпывающем” ее выражении общеобязательною формулой), но есть истина, каждым творением, каждым человеком постигаемая и осуществляемая сообразно его природе. Таким образом, истина Церкви едина как любовная согласованность или симфония всех ее индивидуальных выражений, как — в идеале и совершенном бытии — их всеединство”.

Кафоличность противостоит конфессиональности: “Никакая конфессия не может быть полнотой вселенской истины, не может быть самой истиной. Конфессия есть категория историческая, и она определяется исторической стороной богочеловеческого религиозного процесса. Конфессия есть исповедание веры в Бога человеком, а не полная истина, открытая Богом” (Н.Бердяев). Мы можем и должны исходить из тех принципов, которые мы черпаем в глубинах Предания, в самых основах Церкви, ибо Церковь сама есть критерий Истины.

Церковь — едина: божественные и человеческие начала соединены в ней подобно тому, как Божество и человечество соединены во Христе. И поэтому мы повторяем за апостолом Павлом: Церковь — Тело Христово. Неслитно, нераздельно, неизменно, неразлучно... В этом халкидонское свойство Церкви, здесь вся ее тайна. Со стороны кажется, что вся Она обращена к прошлому, что вся она в воспоминаниях, в традиции. Но эта обращенность в глубокую древность не мешает Ей расти и обновляться, уповая на торжествующее завершение истории в эсхатологическом смысле.

Церковь в этом мире присутствует как некий фундамент, и в то же время Она невидима, Ее трудно отыскать в “складках” этого мира; Она — не от мира сего. Принадлежа целиком этому миру и владея им по существу, Она во множестве лиц — народ Божий, и, в то же время, имеет свой собственный лик. Она — мистическое Тело Христово, вмещающее весь мир, и Она же, гонимая, может быть в собрании двух или трех во имя Христово.

История Церкви сама свидетельствует о том, что Церковь непрерывно меняется, как порой трудно ее узнать, ибо Она — вечная страница и не может прилепиться ни к каким “зде” пребывающим местам. Она — Церковь Агнца, дышит Духом Святым, но Она же нисходит к последнему грешнику и его устами молится: “Господи, помилуй”. Вся Церковь взывает в евхаристических собраниях: “Господи, помилуй”. Она изначально сораспята Христу, Ее основание — кровь мучеников, и на крови мучеников совершается до сих пор Евхаристия. Антиминс, в котором есть частичка мощей мучеников, не просто символизирует гонимую Церковь, но соединяет нас с Нею.

Но Она же, Церковь, может царствовать, может шествовать по миру, торжествуя во всем своем блеске и величии. Тысячу раз оплеванная, смешанная с грязью, Она вновь и вновь поднимается в своем нетленном одеянии — в чистоте и святости. Она — Жена, облеченная в солнце, которая никогда не перестает созерцать распятого Господа Славы и Мужа скорбей. Она, как и Он, постоянно побеждаема миром и воскрешаема Отцом. В уничижении — Ее слава, в возвеличивании — Ее скорбь.

И потому мы говорим: Святая Церковь. Святитель Тихон Задонский первым из русских богословов в книге “Об истинном Христианстве” собрал библейские образы воедино, чтобы определить имена Святой Церкви: Мистическое Тело Христово, Дом Божий, Невеста Христова, Матерь верных, Двор словесных овец, Истинная Виноградная лоза, Гора Господня, Сион Святой и верный, Корабль с истинным Кормчим — Христом, к вечному пристанищу стремящийся... Имена Церкви, по св.Тихону, — не метафора, ибо “присвоены Церкви Святым Духом”; они, так сказать, имена сущностные, выражающие ее истинную святость.

Церковь — это царство святых, избранных Богом. Но святость не в том, что человек питается корочкой хлеба, носит ветхую одежду, проводит дни и ночи в молитве, — это аскетические методы, а не святость. Преподобный Серафим стал святым не в часы стояния на камне, а в своем непреодолимом желании открыть смысл стяжания Духа Святого Божьего. Именно это желание вывело его из леса и из кельи для проповеди христианства. Святость в том, что мы должны жить и действовать на этой земле, будучи кем угодно — царями, полководцами, министрами, аскетами, нищими или воинами, — но при этом каждое дело мы должны совершать ради Господа и в соответствии с евангельским духом свободы.

Святость раскрывалась в осуществлении идеала Христова, в творческой активности, в любви к другим. Почему мир, который три века гнал Церковь, наконец принял Ее как Святую? “Посмотрите, как они относятся друг к другу. Как они любят друг друга”, — говорили язычники в ужасе и восхищении перед христианами, которые за истину, за Господа Славы отдавали свои жизни без всяких сомнений, в подлинном энтузиазме веры. Святость — это не качество, это — абсолютное определение Церкви. По мнению о.В.Зеньковского, “можно и должно различать мистическую и историческую жизнь Церкви, святость первой, подверженность ошибкам и искушениям второй, но абсолютное понятие Церкви, различая две стороны в жизни Церкви, не позволяет их реально раздвигать. Как путь и сила спасения Церковь таинственно соединяет обе жизни, сохраняя свободу человеческой стихии, в ней действующей, но оставаясь в то же время неиссякаемым источником благодати Божией, вечно в Церкви живущей. Греховность членов Церкви, историчность ее исторической жизни не исключает святыни, пребывающей в исторической Церкви, не удаляет от нее благодатных даров, ей дарованных”.

“Верую в Апостольскую Церковь”. Мы считаем Церковь Апостольской лишь на том основании, что “апостольское преемство” непрерывно сохраняется через рукоположение. И на этом ставится точка. Но Церковь является Апостольской в том смысле, в каком она является продолжением дел апостольских. Что такое “дела апостольские”? Апостол — это вестник Христов, и каждый член Церкви — это вестник Христов, вестник Евангелия. Мы, как апостолы с Евангелием в руках, должны пройти по этому миру и напомнить забывшим, гордящимся своей конфессиональной ограниченностью, что они тоже принадлежат Церкви. “Церковь — во времени, здесь и сейчас! Она стоит на апостольских позициях и никакая сила не свернет Ее с этих позиций, если останутся двое или трое, служащие Ей”.

Апостольский принцип Церкви изложен в эпилоге Евангелия от Марка, в 16 главе, где говорится о проповеди и крещении Духом Святым, об исцелении язв душевных и телесных, о безбоязненном преодолении смертоносных опасностей в проповеди Слова Божьего, о радостном и каждодневном ожидании второго и славного Пришествия Господа Иисуса Христа.

И последнее: с чего начинается исповедание веры “в единую Церковь”? Хомяков, автор книги “Церковь одна”, замечает, что мы верим не просто в одну из Церквей, а в одну-единственную Церковь. Если мы верим, что Церковь одна, то значит, исповедуем Ее единственность в этом мире. Если мы признаем, что принадлежим к этой единой Церкви, которую не может разрушить человеческая греховность, значит мы воспринимаем Ее разделение как личную боль и, следовательно, как свою ответственность.

Это означает, что и в состоянии видимого разделения все разрозненные части Церкви все равно принадлежат Ей, и только Ей, вне зависимости от того, как мы это разделение истолковываем. Митрополит Филарет Московский (XIX в.) считал, что мы не имеем права произносить таких слов, как “еретическая католическая Церковь”, ибо раскол, происшедший в ней, — это раскол, происшедший с нами и в нас.

Поэтому мы говорим о времени Церкви как о нашем времени, как о времени стремления к единству. Главный догмат, разделяющий нас, поистине самый трудный в богословском понимании — спор о “филиокве” — стал сегодня как никогда актуален. Но Никео-Цареградский Символ веры остается и поныне тем звеном, которое по-настоящему соединяет Церкви, “филиокве” же следует рассматривать как местную традицию, в некотором смысле помогающую раскрытию Тайны Пресвятой Троицы. Исповедуя веру в единую Церковь, мы не просто должны признать исторический факт существования многих конфессий, но и признать, что разделение Ее Тела — недопустимо и греховно. Вера в единую Церковь, как и вера в единого Бога, дает нам несомненную уверенность в практической возможности осуществления того, во что мы верим.


Get_Links(); ?>