ТОРЖЕСТВО АНГЕЛОВ

Звезда бо от звезды разнствует во славе.(1 Кор. 15, 41)

Это имение пожаловано Фердинандом Арагонским одному из предков Хуаниты. В старинной дарственной грамоте именуется оно "Торжество Ангелов" и с тех пор сохранило имя.

Издали, это беспорядочная груда кубических бурых камней с квадратной башней среди сожженной, мертвой Кастильской степи застывшей угловатыми каменными волнами. Там несколько тополей пепельно серых. Кастильская степь сторожит молчание и в "торжестве Ангелов" никто никогда не говорил громко.

Хуанита с шести лет - единственная хозяйка; в доме была при ней старая тетка донья Энкарнасион, которая никогда не улыбалась и аббат дон Эузебио, который всегда молчал.

Около чугунных ворот усадьбы, на перепутьи трех дорог есть крест выше тополей; вечером тень его убегает в степь. Когда Хуанита была маленькой, она боялась этого креста, но украдкой прибегала с цветами к его подножью. Ханита думала, что этот крест Тот, настоящий; поэтому и страшилась дотронуться.

Когда Хуаните исполнилось семнадцать лет, тетка и аббат велели ей надеть лучшее платье и идти в оружейный зал со сводами, где Хуанита была только раз, потому что зал был заперт.

Аббат развернул желтую бумагу с гербами и сказал: "Это воля покойного маркиза", - а тетка закрыла глаза.

Аббат продолжал: "Дон Эзекиэль Убаго де Эчаварриета ваш будущий муж".

Хуанита не мыслила мира вне "Торжества Ангелов". Когда ее увозила тетка, она не плакала. Закоченела будто. Перед самым выездом впервые рукой до креста дотронулась осторожно: крест теплый. Хуанита, конечно, не обратила внимания, что с зенита пудовым зноем палило июльское солнце, но и не удивилась, потому что не допускала мысли о холодном кресте.

Зимой в степь с Гударрама ледяной ветер дует; летом пустыню выжигает чудовищное солнце. В "Торжестве Ангелов" никогда не было весны.

Когда Хуаниту увезли, дом заколотили, тутка умерла вскоре, а аббата за ненадобностью отправили в монастырь.

Зачатие Иеронимово. На этой улице Мадрида дом, сложенный из тяжелого камня. Этот дом построен при Филиппе IV. Тогда жили Веласакес и Торквемада.

С улицы: серо-бурая стена и пять высоких окон за тяжелой чугунной решеткой. Вроде балкончиков между окнами и решеткой. Дверь дубовая, окованная медью, и бронзовая рука на двери в панцырной перчатке. Этой рукой надо стучать, и тогда глухие удары во всем доме слышны.

Комнаты огромные и почти пустые. Распятья со стен созерцают каменные полы. Шаги отдаются в потолке гулко, и идет долгий трескучий шорох.

Посреди дома - дворик с фонтаном и мирты. Вода не бьет, а сочится и разбегается по желобкам из желто-синей керамики.

Когда Хуаниту привезли в этот дом, ей было семнадцать лет, а дону Эзекиэлю - сорок пять. Дон Эзекиэль - оставной гражданский губернатор Арагона. Хуанита с первого дня испугалась его желтых глаз и остроконечной бородки.

На следующий день после свадьбы дон Эзекиэль сказал: "Ввиду того, что я обыкновенно обедаю в клубе, желательно ли вам иметь dame de compagnie?

Тогда Хуанита чуть испуганно поглядела на него, и испуганное выражение застыло на ее лице навсегда.

Через месяц она робко спросила: "А что, если навестить "Торжество Ангелов"?

Дон Эзекиэль, не поворачивая головы, ответил: "Этот сарай я продал; мы приобретем виллу у моря".

Он не повернул головы и поэтому не видел, как Хуанита побледнела смертельно. Только на следующий день за ужином он спросил: "Вы, кажется, нездоровы?"

От спальни Хуаниты вторая комната - капелла; она посвящена Непорочному Зачатию Пречистой Девы. Там Хуанита любит проводить время и украшать статуи миртами. Там мерно идет особая жизнь, о которой тихим шепотом передает Хуанита своему древнему духовнику.

Дон Эзекиэль туда не заходит. Говоря о религии, он делает покровительственное лицо и замечает: "Долг всякого государственного человека - уважать и содействовать религии, ибо в ней залог общественного порядка".

С тех пор, как увезли Хуаниту из "Торжества Ангелов", она разучилась плакать. Заплакала она в первый раз на склоне дней, и произошло это так: дона Эзекиэля, который уже восемь лет в параличе, привезли из клуба, и он послал за женой.

- Сядьте, - сказал дон Эзекиэль, когда Хуанита вошла в кабинет.

Дон Эзекиэль объявил: "Я предполагаю ликвидировать лошадей и приобрести автомобиль".

Тогда с Хуанитой сделалась истерика, и дон Эзекиэль в первый раз смягчился. Вероятно от удивления.

Осталось старое лондо и две розовые лошади.

На следующий день в жизни Хуаниты произошло большое событие. Рано утром она вызвала своего старого духовника для исповеди. Священник заметил сразу, что руки Хуаниты холодны, и губы вздрагивают.

Когда Хуанита произнесла первые слова, все тело ее дрожало.

- Отец мой, я виновна в тяжком грехе...

Свящнник выжидал молча.

- Отец мой, мне страшно... мне страшно молиться Богу... Я иновата перед доном Эзекиэлем...

- Давно? - спросил священник.

- Давно.

Лицо старого духовника потемнело: "Да, это тяжкий грех..."

И, помолчав немного, спросил чуть слышно: "С кем же, дитя мое, вы изменили синьору?.."

Хуанита нервно выпрямилась: "Как!.. Вы могил подумать?!.."

Священнник вздоргнул от этого восклицания. Недоумевающе он поглядел на свою духовную доочь: "Так что же, что же тогда?.."

Лицо Хуаниты было мертвенно.

- Отец мой, я слишком долго скрывала от Бога и от вас, что мне... плохо в этом доме...

Если бы Хуанита подняла голову, от нее не утаилась бы тонкая улыбка на губах священника.

- Дочь моя, я давно это знаю, и Господь также, - тихо и участливо сказал патер, - успокойтесь...

- Но разве это не смертный грех? - широко открыв глаза, прошептала Хуанита. - Ведь я роптала против дома моего мужа!..

 - Чего же вам хотелось?

 - Торжества Ангелов...

Старик не понял слов Хуаниты, и потому в глубоком волнении воскликнул:

- Верьте мне, ангелы торжествуют, взирая на вас!..

В свою очередь, вряд ли Хуанита поняла слова священника. Но почему-то с этого дня ей стало хорошо.

Когда дон Эзекиэль умер, Хуанита решила съездить туда, где протекло ее детство, но, подойдя к коляске, вдруг остановилась и сказала: "Нет, не надо".

Теперь Хуанита - пожилая дама. Ее можно видеть по воскресеньям в соборе Nuesta Senora de Atocha. Она всегда одета в черное и держится прямо. Лицо ее бледно и строго; странный контраст - чуть испуганные глаза.

В доме на Иеронимовом Зачатье всегда тихо. От крикливаго Мадрида ораждают толстые камни. Те же самые, что в Кастильской степи сторожат молчание.

1925 г.


Get_Links(); ?>